-- Свиней, -- сказал кто-то понимающе, -- значит, не хазары.
     -- Или те, старые, -- поправил другой, -- что иудеями так и не стали.
     Владимир,  зловеще  усмехаясь,  протянул  Рудому  чашу.  Их   взгляды
встретились. Некоторое время смотрели один другому  в  лицо,  затем  Рудый
принял чашу обеими руками.  За  столами  воцарилась  мертвая  тишина.  Все
взгляды были на Рудом, на князя посматривали искоса, с опаской.
     -- Расскажи, -- попросил Владимир тем же негромким голосом, в котором
была угроза, -- как ты с ними... Ведь ты с ними разделался, верно?
     Рудый усмехнулся. Его глаза не оставляли лица Владимира:
     -- Хочешь знать, как было?.. Да ничего особенного.  Они  решили,  что
они богатыри, раз на конях и  при  мечах.  У  тебя  вот  половина  дружины
таких!.. Когда я их облаял... не за столом повторять, они сдуру  напролом,
как вон твои прут к накрытым  столам.  Доспехи  у  них,  правда,  крепкие.
Потому сабля и пощербилась. Но сабля  выстояла,  а  доспехи  --  нет.  Уши
срезать не стал, я ж не степняк, как вон ты, но кошели срезал, так что еще
и завтра гуляю в корчме и приглашаю всех, кто со мной  уже  пил,  а  также
тех, кто хочет со мной выпить...
     За столами радостно зашумели, даже о чаше забыли. Рудый скосил на нее
глаза, внезапно с проклятием отставил на вытянутые  руки.  Из  чаши  мощно
хлынуло багровое вино, словно вобравшее в себя  кровавый  закат,  широкими
струями  обрушилось  на  стол,   взлетели   брызги,   гости   вскрикивали,
отмахивались, красные капли повисли на лицах, намочили доспехи, одежду.
     Наконец поток иссяк, только в чаше еще колыхалось оставшееся вино,  и
было его вровень с краями. Рудый осторожно опустил чашу на середину стола.
Туда сразу же полезли ковшиками, даже ложками, чтобы хотя бы язык  смочить
в волшебном вине.
     Владимир спросил досадливо:
     -- Волхв, что скажешь?
     Белоян ответил неспешно, Владимиру почудилась насмешка:
     -- Всякому видно, княже. Рудый все еще за подвиг чтит украсть у  кого
кошель или коня, жену увести...  тьфу-тьфу  на  его  седой  чуб,  в  кости
обыграть. А врага сразить на поединке это ему не  интересно.  За  это  ему
платят.
     -- Ну и что? -- спросил  Владимир  сквозь  зубы,  хотя  начал  смутно
догадываться в чем дело.
     -- А то, что там наверняка было не трое, а по меньшей мере  пятеро...
А то и больше, вон сколько вина перелилось!
     Владимир стиснул  челюсти.  Да,  Рудый  из  тех,  кто  не  бахвалится
воинскими подвигами. Он  да  еще  Асмунд,  два  богатыря,  что  пришли  из
неведомых сказочных земель с его прадедом Рюриком. Сколько он помнит,  все
такие же широкие, огромные,  грохочущие,  независимые.  Разве  что  Асмунд
малость погрузнел, да и то не всяк заметит, да морщинки на  лбу  и  у  рта
стали резче...
     Он сказал резко,  чувствуя  что  голос  звучит  неприятно,  но  не  в
состоянии что-либо сделать:
     -- Асмунд, а что скажешь ты?
     Второй богатырь неспешно жевал  жареную  ляжку  вепря.  Вопрос  князя
застал врасплох, он сперва удивленно повел  очами,  потом  сообразив,  что
спрашивают у  него,  прогудел  густым  сильным  голосом,  как  говорил  бы
исполинский медведь, ставший человеком:
     -- А что... Могу и я...  Только  дозволь  чашу  держать  у  тебя  над
головой.
     За столами, где на миг воцарилась тишина,  загремел  хохот.  Богатыри
орали и стучали кубками по столу, ржали как кони,  иные  от  хохота  вовсе
сползали под столы. Владимир вымученно растянул губы в понимающей усмешке.
Чертова дружина не знает уважения ни к князю, ни к  богам,  ни  к  устоям.
Ради красного словца и князя продадут.
     -- Спасибо, -- сказал он, губы  растянул  еще  шире,  вид  беспечный,
веселый, -- у тебя вина хлынет еще больше,  знаю!  Веселитесь,  ребята.  Я
пока покину вас, но еще вернусь.

     Глава 4

     Белоян проводил взглядом спину князя, а сам наклонился к  уху  Якуна.
Старый викинг невольно отшатнулся, ощутив запах сильного и хищного  зверя,
а ладонь звучно шлепнула по широкому поясу.
     -- Тьфу, -- выругался он. -- Когда-нибудь я тебя на рогатину...  Чего
честной народ пугаешь?
     -- Так то честной, -- прорычал Белоян, -- а ты при чем?. Слушай, ярл,
что у тебя внутри скрипит, будто жернова мелют не зерна, а камни?.. Всякий
раз, когда взглянешь вон в ту сторону, то слышу скрип.
     Якун зло покосился на печенежского хана. Кучуг мелко хихикал, толстый
живот колыхался как студень. Узкие глаза совсем закрылись, а длинные узкие
усы  и  бороденка  висели  как  тощие  крысиные  хвосты.  Тудор  продолжал
нашептывать ему на ухо что-то веселое, видно по  роже,  и  хан  уже  слабо
махал в изнеможении руками, умоляя  замолчать,  а  то  кончится  прямо  за
столом...
     -- Я скриплю? -- переспросил Якун злобно. -- У меня зубы не  скрипят,
а... даже не знаю с какой бы легкостью перемололи ему кости!
     -- Ты его не любишь, -- сказал Белоян грустно.
     -- Еще бы!
     -- За что?
     -- Этот черный... -- едва выговорил Якун с сильнейшим отвращением, --
этот чернозадый... он зарится на мое золото!
     Белоян сказал рассудительно:
     -- Вряд ли... У хана своего золота столько, что куры не клюют...
     -- Дурак, -- рявкнул Якун. Лицо его стало страшным.  --  Говорят,  ты
был человеком? Видать, и тогда был дураком. Я говорю о настоящем золоте --
моей дочери. О золоте ее волос, о ее нежной коже, белизне которой завидуют
березы и наши северные снега, чище которых нет на свете, о ее  свете...  И
чтобы это грязно-черное посмело коснуться  моей  дочери?  И  даже  мечтало
испоганить нашу золотую кровь богов? Чтобы дети  моего  рода,  что  всегда
рождались с золотыми волосами.... Нет, я не могу даже вслух  такое!.  Чтоб
среди таких золотых детей появился урод  с  темной  кожей?  Ну,  пусть  не
темной, но все эти степняки всю жизнь не  моются,  от  них  несет  конским
навозом, а волосы их черные, как их души!
     Похоже, Кучуг все слышал, сидит недалеко, смеяться перестал, в  узких
глазах блеснула лютая ненависть. Ярл викингов страшно  кривил  лицо,  губы
дергаются, а руки шарят по поясу в поисках ножа. Белоян горестно вздохнул,
поклонился и отступил.