Владимир обводил пирующих горящим взглядом исподлобья,  и  там,  куда
падал его взор, веселье гасло. Волхв, то ли желая отвести в сторону княжий
гнев, то ли преследуя нечто свое, шепнул с загадочной усмешкой:
     -- Ну, ты уже убедился, сколь  доблестны  твои  богатыри...  Но  чаша
может проверить и женщин!
     Владимир перевел на него сумрачный взор:
     -- Как?
     -- Была ли верна мужу... Блюла ли  честь  девичью.  Чаша  соврать  не
даст!
     Владимир властным жестом велел подать ему чашу. Та стояла одиноко  на
краю стола, к ней опасались даже  притрагиваться.  Малый  отрок,  которому
хвалиться нечем, бережно отнес князю, но даже он держал  ее  на  вытянутых
руках, словно видел на дне гадюку.
     С коварной усмешкой Владимир протянул чашу старому, но  еще  статному
воину, у которого на лбу седые волосы были придавлены широким  обручем  из
золота. А над переносицей  зловеще  блистал  кроваво-красный  рубин,  знак
княжеской власти. Князь журавлевцев,  даже  не  просто  князь,  а  светлый
князь, что означает власть над группкой князей помельче. Так  и  не  пошел
под руку Руси, а крепости у журавлевцев надежные, народу много, так просто
не осилить, приходится держать при себе торговлей, выходом в Царьград и  в
другие диковинные страны.
     -- Прими чашу, доблестный князь! И поведай, не случилось ли  с  тобой
чего-либо необычного, что стоило бы рассказать на таком пиру?
     Князь встал, прежде чем принять  чашу,  сдержанно  поклонился  в  обе
стороны, избегая даже видимости, чтобы поклон достался Владимиру:
     -- Мой поклон люду киевскому... Гм, случилось ли что-либо необычное?
     Он  перевел  взор  на  женщину,  что  сидела  по  правую  руку.  Тоже
немолодая, но увялая роза все равно красивей  чертополоха,  она  выглядела
княгиней больше, чем любая из жен Владимира, и это добавило краски гнева в
его лицо. Женщина вскинула на него глаза, большие и голубые, как небо,  ее
полные губы дрогнули в сдержанной улыбке. Таким же задумчивым голосом  она
произнесла:
     -- Необычное?.. Вряд ли... Разве что те разбойники, что пытались  нас
ограбить под самыми стенами Киева?.. Но  это,  я  думаю,  обычное  дело  в
княжестве, где не умеют защитить тех, кто кормит князя и дружину.  Или  те
лешие, что вышли из леса и напали на одинокое село, где  домики  поставили
слишком близко к деревьям?.. Но это необычно у нас...  У  нас  мужчины  не
пьянствуют беспробудно в княжеских хоромах, похваляясь подвигами, а бдят и
защищают.
     Владимир все мрачнел, кожа натянулась  на  скулах,  челюсти  стиснул,
даже кулаки сжал так, что костяшки побелели.  Глаза  его  прожигали  обоих
насквозь. В палате повисла тяжелая  тишина.  Князь,  все  еще  держа  чашу
словно в задумчивости, светло улыбнулся:
     -- Ничего не случилось, князь Владимир. Но разбойников  я  побил,  их
было с дюжину... Да и леших порубил. Еще над  нами  Змей  пролетел,  огнем
дохнул, но я пустил каленую стрелу, в крыло поранил... Он тут же повернул,
теперь сидит где-нибудь в норе, рану зализывает...
     Руки его дрогнули, чуть опустились. За столами начали вскакивать,  но
в чашу заглядывать не пришлось, светлое вино колыхалось вровень с  краями.
Князь улыбнулся беспечно, поднес чащу к губам. Все затаили дыхание, глядя,
как задвигался кадык.  Князь  запрокидывал  чашу  все  сильнее,  несколько
капель  сорвались  с  губ,  повисли  на  бритом  подбородке,   квадратном,
раздвоенном посредине.
     За столами раздался говор, разросся. Богатыри  начали  мерно  стучать
кубками по столу:
     -- Слава!
     -- Слава Круторогу!
     -- Слава князю журавлевцев!
     -- Слава настоящему витязю!
     -- Слава!
     Князь запрокинул чашу уже вверх дном. За столами восторженно  вопили.
Он поймал языком последние капли, героя  видно  и  за  столом,  другой  бы
запросил передых или свалился, а Круторог даже не шатнется. По ту  сторону
стола Владимир улыбается широко, но в глазах настороженность, да и  улыбка
застыла. Волхв наклонился, пошептал звериным рылом, Владимир вскинул руку,
говор и крики несколько стихли. Он взял чашу, вперил недобрый взор в  жену
князя, сказал медленно:
     -- А теперь скажи ты, княгиня.. О чем? Да о том, за что ценим и любим
женщин. Скажи о своей любви и верности. О том, как ждешь, когда  уходит  в
дальние походы! Как ждешь верно, блюдя честь женскую...
     В голосе  прозвучала  угроза.  За  столами  умолкли.  Тишина  настала
гробовая, перестал жевать даже самый старый из богатырей  --  Асмунд.  Его
глаза под набрякшими веками недобро взглянули на Владимира, потом  перешли
на жену князя. Она приняла чашу, лишь потом  встала,  высокая  и  все  еще
стройная, грудь высока, хотя выкормила семерых богатырей, хотя внуки уже с
детских палочек пересаживаются на жеребят. Ясные глаза обежали палату, все
взгляды скрестились на ней, она повернулась к Владимиру.
     Князь наблюдал насмешливо. Княгиня слишком  красива,  да  и  нравы  у
журавлевцев, говорят, вольные. Княгиня же слишком  красива  и  своенравна,
чтобы сидеть как  дура  возле  окошка  и  блюсти  верность  мужу,  который
достался ей лишь  потому,  что  нужно  было  скрепить  союз  зареченцев  и
журавлевцев.
     -- Клянусь этой чашей, -- сказала она чистым ясным голосом, -- что  у
меня был только один единственный мужчина в моей жизни...  вот  он,  тогда
еще не бывший князем. И что я ждала его  верно,  супружеской  верности  не
нарушала... да и зачем, если я не встречала витязя краше и доблестнее?
     В мертвой тиши она опустила взор  на  чашу.  Брови  ее  приподнялись.