Юрий Никитин.
     Княжеский пир


      * ЧАСТЬ 1 *

     Глава 1

     Лунный свет мертвенно скользил по чешуе гигантской рыбы, что укрывала
огромный дом-крепость. Узкие  окна  темнели  как  жабры,  голова  и  хвост
оставались в темноте. Не всяк понимал с ходу, что это не чешуя, а гонта --
деревянные дощечки.  Ими  покрывают  крыши  северяне,  будь  то  норманны,
ругенцы или новгородцы. Раньше здесь крыли соломой, но новгородец Владимир
вторгся с севера, разбил могучим кулаком из варягов и новгородцев  нехилое
вообще-то войско киян, и с той поры облик Киева стал меняться...
     К его открытости и беспечности добавились суровость и даже жестокость
северных народов, что поневоле звереют среди голых  скал  северного  моря,
где помимо селедки и тюленей только топоры да оскаленные  морды  таких  же
озверевших от вечного недоедания соседей..
     Сейчас терем мертвенно выступил на звездном небе, темный  и  неживой.
На верхнем поверхе как желтые глаза филина  злобно  горели  два  окна.  По
плотным занавесям как рыбы в воде беззвучно  скользили  тени.  Мимолетные,
изломанные в трепещущем свете факелов и масляных светильников, но Владимир
узнал силуэт отца Ивана, священника Юлии, с которым прибыла на Русь,  и  с
которым не расстается...
     Злые языки поговаривали, что прекрасная гречанка  изменяла  Ярополку,
священник удался ростом и силой, подковы ломает как  пряники,  но  простой
люд зрит лишь то, о чем мечтает сам. На самом же деле священник замахнулся
на гораздо большее, чем обольстить жену  великого  князя,  кем  был  тогда
Ярополк. В постели что княгиня,  что  пастушка,  а  вот  подчинить  своему
влиянию княгиню... вернее, влиянию своего бога...
     От главного терема неслись приглушенные песни,  пьяные  крики,  смех.
Шел нескончаемый пир, пир бояр  и  богатырей,  только  он,  великий  князь
Владимир, не в Золотой Палате среди пирующего люда,  а  здесь,  на  резном
крыльце, вдыхает ночной воздух и  всматривается  в  окна  второго  поверха
дальнего терема. Свет слабее, словно в кельях христиан, что непривычно для
покоев Рогнеды, гордой княжны полоцкой, которую он  взял  силой  прямо  на
окровавленных  трупах  ее  отца  и  братьев,  когда  дворец  горел,  когда
выволакивали и резали ее челядь, а город грабили... У Рогнеды всегда горят
все  светильники,  в  покоях  жарко,  воздух  пропитан  запахом   горящего
бараньего жира. Если огни пригашены,  то  не  иначе,  как  принимает  кого
тайно. Чужие в терем не проникнут, стража надежна, но с поверха на  поверх
ходить вольно...
     Свет и на первом, где расположил Забаву,  жену  князя  Олега.  Тихая,
робкая, она не противилась, когда он, распаленный похотью, поволок  ее  на
ложе, только плакала тихонько, но  и  потом  не  перечила,  а,  повстречав
невзначай в переходах, пугливо кланялась как простая челядница.  Но  редко
кто мог заметить полный ненависти взгляд, который бросала на  ненавистного
князя, когда он, как она полагала, смотрит в другую сторону...

     Половицы заскрипели, Владимир напрягся. Доски из толстого  дуба,  зря
не скрипнут К тому же песни и крики, а еще и звон железа --  опять  бьются
дурни! -- заглушили бы и конский топот, а здесь даже не скрипят,  а  вопят
так, будто при каждом шаге на доски опускают скалы.
     Волосы на загривке зашевелись. В теплом ночном  воздухе,  пропитанном
запахами хмельного меда, браги, дорогого ромейского вина, повеяло  могучим
хищным зверем.
     Сердце стукнуло чаще, но заставил себя дышать ровно,  а  взор  сделал
приветливым. И не изменился в лице, когда из  тьмы  выдвинулась  громадная
фигура. Лунный свет упал на страшную оскаленную  морду  медведя.  Человек,
если он человек, двигался вразвалку,  покачиваясь  на  коротких  ногах.  В
правой руке, больше  похожей  на  лапу,  держал  резной  посох  верховного
волхва, мерно постукивал при каждом шаге  по  дубовым  половицам.  Длинное
белое одеяние ниспадало до колен.
     -- Приветствую тебя, верховный, -- сказал Владимир первым.  --  Добро
ли почивалось?
     Медвежья морда зыркнула люто, челюсти задвигались, но верховный волхв
молчал. Маленькие медвежьи глазки оглядывали стоящего перед ним человека с
головы до ног. Князь молод, с бритой головы набок  падает  длинный  черный
чуб, в левом ухе золотая серьга с крупным рубином.  Единственный  из  всех
богатырей он был в простой рубахе, распахнутой на груди едва не до  пояса.
Пластины грудных мышц выпуклы  и  широки,  словно  выкованные  из  лучшего
булата латы, чистые как у подростка, без звериной шерсти, плечи  разнесены
далеко в стороны.
     Надбровные дуги нависают как уступы  скал,  брови  выгнулись  подобно
лукам, а черные глаза смотрят зорко и подозрительно. На верховного пахнуло
холодком беды. Лицо князя словно вырублено из гранита, и без того  смуглое
от рождения, еще и потемнело  от  жгучего  солнца.  Его  принимали  бы  за
степняка, если бы не длинное узкое лицо с  выпирающей  нижней  челюстью  и
раздвоенным подбородком. От него веяло силой, упорством и жестокостью.
     --  Знаешь...  --  прорычал  верховный  волхв,  на  князя   даже   от
человеческого голоса Белояна, верховного волхва,  пахнуло  диким  дремучим
лесом. -- Разве что днем...