Я лежала недвижно,  не раскрывая глаз, лишь т„плые слезы текли себе из-под
век,  скатывались по вискам,  противно ползли в  уши.  И кто-то другой,  всегда
живший  во  мне,   смотрел  как  будто  со  стороны  и  кривился,  насмешничал:
развалилась кобылища,  хоть  в  соху  пряги,  жди,  сейчас  кто  прид„т головку
ш„лковую гладить, слезы жемчужные утирать... 
     Я не побегу никуда.  И звать не стану.  Глупости вс„.  Мечты. Не отзов„тся
никто,  кричи не кричи. Орла заждалась. А вот осерчает дядька да сговорит долой
со  двора замуж за  малолетку,  сопли ему вытирать,  на руках носить сонного на
полати... 
     Молчан заскулил еле слышно, ткнулся холодным носом мне в щ„ку. Он не любил
зря подавать голос,  в жизни не лаял и редко даже рычал.  А уж строгий был - не
всякий раз допускал себя приласкать.  Но вот уразумел горе хозяйкино и то,  что
за мою обиду некого рвать, что сродни она тоске зверя, глядящего на луну. 
     Я  отняла доброго пса  и  скоро  уснула.  И  будто кто  шепкул напоследок:
пройд„т двадцать лет, и вспомнишь, счастливая, вс„ нынешнее со смехом... Теперь
я  знаю это  наш„птывала мне сама моя молодость.  Молодость склонна отчаиваться
там,  где нет повода для огорчения,  и  надеяться,  когда уже и  быть не  может
надежды. 
     Я  спала и  не слышала,  как по лесу зашумел порывистый ветер,  а  после и
дождь. 
     Утром  меня  разбудила возня белок в  ветвях над  головой.  Я  давно знала
белок, а белки - меня и Молчана. Молчан даже голову не повернул посмотреть. 
     Я  выбралась из-под  „лки.  Утро занималось холодное и  рассудительное.  В
такое утро припомнишь,  о  ч„м сладко грезилось накануне,  и криво усмехн„шься,
тряхн„шь головой. 
     Я  взвалила на  плечи  кузов.  Теперь следовало поспешать.  Иначе несладко
будет грибам, да и мне не миновать поношения: одно дело, мол, так и за то лучше
бы не бралась... хорошо хоть день выдался пасмурный, не жарко шагать. 
     Ближняя дорога домой пролегала вершинами песчаных холмов, заросших добрыми
соснами.  Серый мох  под  ногами впитывал моросившую влагу.  Я  шла босиком.  Я
любила ходить в лес босиком. Без обуви нога становится зрячей и ловко выбирает,
куда наступить.  А  одета я  была парнем:  штаны да некрашеная рубаха.  Сто лет
назад меня точно прогнали бы из дому за подобный наряд, а то и ведьмой назвали,
но теперь времена были иные:  ворчали,  грозились -  и  только.  Мать,  правда,
плакала,  мол,  сбегут последние женихи. Но в мужских портах легко было прыгать
через лесные коряги,  а  женихи не  умели даже сладить с  загадками,  которые я
загадывала на посиделках.  А уж про то,  что ни одного из них я не забоялась бы
на кулаках, не стоило и говорить. 
     Сосны  иногда  расступались,   и   я  нарочно  придерживала  шаги,   чтобы
рассмотреть вдали  небеса того  особенного жемчужного цвета,  какого никогда не
бывает над  лесом.  С  северо-западной стороны нависало над  нами великое Н„во.
Старики говорили,  когда-то оно медленно надвигалось на сушу;  так и  залило бы
весь  белый  свет  понемногу,  да  сжалился благодетель Сварог и  пропахал воде
широкое устье на запад, в Котлино озеро, в самое Варяжское море... 
     Сто  лет  назад наш  род жил на  самом Нево,  на  берегу.  Жаль,  без меня
миновали те времена.  Родись я пораньше, может, и не было бы у нас ныне с лесом
такой лютой вражды. 
     Самая пора,  кажется,  рассказать теперь про Злую Бер„зу и про то,  почему
наш род уш„л с берега моря. Потом-то, боюсь, некогда будет! 
     Сто лет назад в море Нево начали появляться длинные корабли под полосатыми
парусами.  Северные мореходы с одними вели торг, других грабили, третьим велели
откупать жизнь и  добро.  А  иных -  хуже не выдумаешь -  насильно везли прочь,
продавали хо-лопьями где-то в дальней чужой стране... 
     Пращур мой  не  стал ждать,  пока нападут.  Благо,  вблизи прежнего селища
падала в Нево протока,  а за протокой лежал широкий разлив, поросший колеблемым
тростником,  усеянный лесистыми островами. Не всякий пройд„т насквозь с первого
раза. Перес„к его пращур и сел по ту сторону на мат„рой суше, на высоком крутом
берегу.  Там  жила  в  лесах  голубоглазая,  беловолосая весь.  Лесов нехоженых
никакая птица перелететь не могла; дичи, ягод-грибов было в достатке, и весь не
обиделась,  начала  в  гости  ходить.  Разбойники же  новых  дворов  так  и  не
доискались. 
     А на прибрежном холме, там, где поднялся тын, стояла пара бер„з. Они росли
из разных корней, а ветви сплетались высоко в небе, как обнявшиеся руки. Весной
на  обеих распускались одинаковые сер„жки,  но  все немедленно поняли,  что это
были бер„за-муж и  бер„за-жена.  Одна была кряжиста и могуча и словно оберегала
вторую,  а  чуть  поодаль тянулись к  солнышку два  тонких  ростка...  Взрослые
деревья  шумели  над  ними,  распевая  согласную,  счастливую песню-Пращур  мой
достраивал  хлев,   и  вот  поди  -  приглянулась  ему  бер„за-жена,  такая  уж
ровненькая,  как раз на  охлупень.  Он е„ и  свалил.  Повинился перед обиженной
древесной душой,  покормил,  как заведено,  маслом. Отс„к ветки, впряг лошадь и
потащил бр„внышко домой. И сам не заметил, как затоптал по пути обоих бер„зовых
деток.