Корабль был ч„рный, как уж, плывущий в пруду. А посередь паруса - белый на
пасмурно-сером -  красовался злой сокол,  падающий с небес... Варяги! Ладожские
варяги! Грозного князя Рюрика люди. И никому не ведомо, что у них на уме. 
     Бежать было поздно,  сражаться же...  Мы как-то сразу оставили бестолковую
беготню и  сгрудились возле  тына.  Только мать  подхватила младшеньких дочек и
скрылась с ними в избе. Как дитя малое, что прячется в пожаре под лавку... 
     Мы ждали - корабельщики ударят длинными в„слами, поспешая к поживе. Втащат
лодью на берег и побегут ломать наши ворота...  Ошиблись. Корабль сбросил парус
и  подош„л неторопливо,  будто не желая пугать.  Ткнулся в  берег и встал возле
наших лодок, обсыхавших днищами вверх. 
     Я  смотрела на  мореходов,  по  одному перелезавших через  борта,  и  меня
колотило.  Я стояла около дядьки и держала лук наготове.  Мой лук. Бер„зовый да
можжевеловый,  оклеенный оленьими жилами и бер„стой. Его натянуть - что поднять
за шиворот сестрицу Белену.  Он достался мне в  наследство от дедушки;  хороший
лук,  если ухаживать,  не дряхлеет. Сам дядька задумался бы, прежде чем браться
за его тетиву. 
     Варягов оказалось не более двадцати, но против нас это была страшная сила.
Правда, половина тут же растянулась на травке - видать, соскучились в море, - и
лишь несколько начали подниматься наверх. Впереди ш„л высокий воин с обвязанной
головой.  Мы сразу поняли,  что это был вождь.  Вожди всегда идут первыми, если
неведомо, чего ждать. 
     Дядька облизнул губы и сказал мне почему-то ш„потом: 
     _ Останови-ка его. 
     Подходившие были ещ„ далековато.  Мой лук заскрипел,  дрожа от  натуги.  Я
прикинула расстояние и  ветер и  выпустила стрелу.  Все глаза метнулись за ней.
Стрела очертила дугу и ударила в землю как раз возле ног шедшего первым.  Ай да
я! 
     Варяг  остановился.  Поднял голову,  глянул на  нас,  потом  на  торчавшее
древко. Конечно, он понял предупреждение. И страх, его породивший. 
     Воинам вокруг него  наша  выходка показалась обидной,  но  предводитель их
удержал.  Встал так, чтобы мы хорошо его видели. Расстегнул пояс, сложил наземь
ножны с длинным мечом. И неспешно пош„л, один, безоружный, к нашему тыну. 
     Была на н„м красно-бурая льняная рубаха и  штаны из тонко выделанной кожи.
При всякой погоде в  такой од„же весело телу.  А  ростом он был едва не с  наши
ворота,  но двигался неожиданно мягко и легко,  ни дать ни взять лесной кот,  в
котором под п„строй шубкой не заподозришь костей. 
     Подойдя, он остановился и некоторое время стоял неподвижно и молча, уперев
руки в бока... Сразу шестеро стрелков держали его на прицеле, и моя стрела была
одной из шести. В этакой близи она ударит крепче гвоздя под молотком, не спасут
ни шлем, ни кольчуга, да при н„м их и не было. И тем не менее он не боялся. Вот
так.  Мы боялись,  а он,  под смертью стоявший, нас не боялся. Мне казалось, он
чуял наш страх,  истекавший в  щ„лочки тына.  Это тоже был поединок,  и  я  уже
видела - хвастаться прид„тся не нам. 
     - Ну что,  добрые люди?  -  сказал он наконец.  Не очень громко сказал. Но
так, что мы слышали.- Всех гостей стрелами привечаете? Или меня одного? 
     Я покосилась на дядьку, но дядька молчал. 
     - Там мои кмети,  -  кивнув в  сторону берега,  продолжал мореход.  -  Они
называют меня Мстивоем Ломаным,  а  иногда ещ„ воеводой.  Хотели мы выспаться У
очага,  да поесть,  да в бане погреться...  Что сдумаете,  добрые люди? Рати не
побоитесь,  и  мы  ведь не побоимся.  И  уж сами возьм„м что пожелаем,  просить
больше не будем.  А миром кончить решите - открывайте ворота. Да прежде выдайте
мне того, кто у вас тут так зол стрелы метать. 
     Он говорил по-словенски понятно и  без запинки,  но почти в  каждом слове,
как седина в ч„рной лисе,  проскальзывало чужое. Кончив, он повернулся и так же
неторопливо зашагал прочь, не дожидаясь ответа. У него был широкий и ровный шаг
человека,  привыкшего,  чтобы  перед  ним  расступались.  Мстивой,  подумала я.
Мстящий Воин.  Хорошее прозвище для вождя.  Как его на самом деле зовут? Луки в
наших руках поворачивались ему вослед,  потом по  одному опустились.  Подойдя к
своим, он что-то сказал, ткнув пальцем через плечо. Послышался смех. 
     Тогда я  отвернулась от варягов и  сразу встретилась глазами с дядькой.  И
удивилась,  каким чужим и незнакомым было его лицо.  А братья,  стоявшие подле,
тихонько,  бочком,  отодвигались в сторонку.  Как будто рядом со мною почему-то
стало опасно. 
     Кажется, я недоум„нно сморгнула, и дядька из незнакомого сделался злым: 
     - Слыхала, что ли? Ступай! 
     Тут я начала понимать,  что происходило.  Я ещ„ двигалась и дышала, но для
всех я уже умерла. Вот когда даже мысли во мне онемели, не говоря уже о руках и
ногах. Я только порадовалась каким-то краем сознания, что мать в избу убежала и
не увидит.  Вс„ правильно,  моя стрела,  мне и честь. Плохим старейшиной был бы
дядька, вздумай он меня укрывать. Но я едва оторвала от земли ногу, делая шаг к
воротам.  И  кто-то из братьев толкнул меня в спину,  чтобы поторопилась.  А ну
осерчают грозные пришлецы, с мечами падут на неучтивых...