Я не помню,  о ч„м думала. Должно быть, ни о ч„м. Я подошла к воротам, как
во  сне.  Вот раздвинулись т„саные,  с  младенчества знакомые створки...  Парни
отворачивались,  пряча глаза.  Наверное,  им  было  стыдно моей трусости,  моих
тряских коленок.  На мо„м месте любой из них выглядел бы краше.  Наверное. Я не
знаю. Я миновала ворота и оглянулась. 
     - Поди!  - прикрикнул дядька сердито.- Чего хочешь, чтобы всех из-за одной
тебя порубили?! 
     Я отступила, ворота захлопнулись. По ту сторону остались сестр„нки и мать,
сам дядька и  вся моя прежняя жизнь...  Я теперь была сама по себе,  отрезанный
край.  Никто не прид„т мне на выручку,  ни братья,  ни Молчан,  ни Тот,  кого я
всегда жду. 
     Почему  я  не  кинулась  в  сторону,  не  попыталась скрыться в  лесу?  Не
догадалась -  слишком крепко запеленал меня страх.  Я видела перед собой только
варягов и тропку,  по которой надо было сойти. Меня выдали на расправу, вот я и
шла - умирать... 
     Потом я  запнулась о  камень и  вспомнила,  что  при  мне  был мой лук.  И
выдернула старого друга из налучи,  кидая к жилке стрелу.  Спасти не спас„т, но
лучше с ним, чем без него. 
     Воины кучкой стояли вокруг упавшей стрелы. Мне показалось, они смотрели не
зло,  больше насмешливо.  А я не спускала глаз с вожака.  Его меч опять висел у
бедра,  почему-то справа,  тяж„лый меч с  забавными рожками на рукояти.  Сейчас
вытащит и... 
     Какой же он был огромный.  Более чем на голову выше меня,  и  мой ужас его
ещ„  увеличивал.  Горбоносое  худое  лицо  казалось  вылинявшим  от  застарелой
усталости,  несвежая повязка присохла ко  лбу,  а  волосы и  борода были на две
трети седыми,  и оттого он сперва показался мне если не старым, так пожитым. Он
смотрел  не  мигая,   и  глаза  тоже  были  какие  не  всякий  день  встретишь.
Светло-серые у зрачка и будто угл„м обвед„нные по краю...  Ой, щур, спаси меня,
щур! 
     Но тут в жестоких глазах что-то затеплилось, и Мстивой Ломаный улыбнулся: 
     - Опусти лук, дитятко... Убь„шь ещ„ ненароком. Я осторожно ослабила тетиву
и  почувствовала,  как свело пальцы на древке стрелы.  А  в  голосе варяга была
вроде жалость с  презрением пополам.  Он  же видел,  как коверкал и  ломал меня
страх. 
     - За кого вышел,  вихрастый? - спросил вождь неожиданно. - За отца небось?
Или за брата? 
     Подле этого мужа мне  притворяться парнем было вс„ равно что худой поганке
в лесу -  белым грибочком,  Но, как ни странно, он ничего ещ„ не заподозрил. Он
настолько не ждал девки,  что с  тр„х шагов не заметил женских оберегов на моей
рубахе вместо мужских. Добро... 
     - За себя,  -  сказала я сипло и кашлянула. Нас теперь разделяли считанные
сажени,  и один из варягов, усатый, плотно слепленный молодец, двинулся ко мне,
протягивая руку: 
     - Долой шапку, сопля... 
     У   него  было  обожж„нное  солнцем  лицо  и  зелено-голубые  глаза,   как
драгоценные камни. 
     Я отскочила, пригибаясь, и двумя руками натянула шапку на самые уши. Кмети
захохотали, а Мстивой обернулся к товарищу и осадил его на неведомом языке. Тот
отступил виновато,  а я вдруг поняла,  что они вовсе не думали меня убивать. По
крайней мере немедля. 
     - За себя, говоришь,- повторил вождь. Нагнулся, выдернул и дал мне стрелу:
- Докинь обратно, если не вр„шь. 
     Мне говорили потом,  я покраснела. Это я вру? Я не сумею?.. Я встала к ним
спиной и  оттянула тетиву до правого уха.  Я  целилась из-под горы,  да и ветер
теперь только мешал; ну так что же! Стрела ушла ввысь со шмелиным гудением, и я
тотчас увидела - не оплошаю. Кованое жало грянуло в ворота. Затрепетало длинное
древко. 
     - Ишь ты,-  сказал Мстивой с чем-то похожим на уважение.  -  Ладно,  веди,
удалец. Уговор так уговор. 
     И  я  пошла с  ним по  тропинке обратно наверх.  И  варяги,  все двадцать,
повалили за ним.  У  меня голова шла кругом,  я только старалась шагать широко,
по-мужски. Но так, как у вождя, у меня вс„ равно не выходило. 
     Ворота  распахнулись  навстречу.   Дядька  Ждан  стоял  посередине:   кому
встречать гостей,  как не ему.  Он даже улыбался,  но неуверенно,  и  губы были
серые... ещ„ бы. 
     Потом я  увидела мать.  Она  прижимала к  груди наспех собранное угощение:
хлеб и ковшик свежего молока.  Она очень боялась, но страх за меня пересиливал.
За  цыпл„нка и  курица лютый  зверь.  Мать  пошла прямо к  Мстивою,  протягивая
нехитрую снедь.  Так вед„тся: в каком доме поел, там становишься за своего, там
озоровать уже не моги. 
     ...Вождь споткнулся и  замер,  точно грудью налетев на копь„.  Так,  будто
подали ему не молоко,  а болотную воду,  кишащую пиявками и червями.  Несколько
воинов разом шагнули впер„д,  заслоняя его, хватая мечи... а тот плотный парень
прямо побелел и взмолился: 
     - Бренн! Лез ва! 
     Но вождь уже справился с собой.  Покачал головой и ответил на том же чужом
языке: 
     - Пив грайо э кен гвеллох ха ме... 
     Взял у  перепуганной матери ковш,  поблагодарил и  спокойно,  не торопясь,
выпил вс„ до  конца.  По  нему не  было заметно,  чтобы что-то стряслось.  Но я
откуда-то знала: стряслось, и такое, чему уже не поможешь. Такое, что, доведись
им  второй раз  прожить минувшее утро,  темнобокий корабль прош„л бы  далече от
нашего берега...