Хранитель  по  очереди  брал  каждый   мешок,   показывал   его   толпе,
разместившейся  вдоль  стен  цистерны,  развязывал  ремешки  и  медленно
вываливал  содержимое  мешка  в  яму.  Каждый  раз  он  передвигался  на
несколько шагов, что разместить змей равномерно. Выполнив  свою  задачу,
он отступил к краю прохода,  оставленного  для  важных  зрителей;  вдоль
прохода стояли личные телохранители короля.  Наконец  появились  и  они:
король, его совет, личные слуги, посреди них  вели  пленника.  У  воинов
севера есть поговорка: "Мужчина не должен  хромать,  пока  у  него  ноги
одинаковой длины". И Рагнар не хромал.  Но  ему  трудно  было  держаться
прямо. Гутред обошелся с ним не мягко.
   Вельможи отступили от края  ямы,  на  краю  ее  остался  пленник.  Он
улыбнулся сломанными зубами, руки его держали сзади  сильные  воины.  На
пленнике по-прежнему была  его  одежда  из  просмоленной  козьей  шкуры,
которой  он  обязан  своим  прозвищем  "Волосатые   Штаны".   Архидьякон
Эркенберт протиснулся вперед, чтобы посмотреть на него.
   - Это змеиный двор, - сказал он.
   - Орм-гарт, - поправил Рагнар.
   Священник снова заговорил - на упрощенном английском, принятом  среди
торговцев:
   - Знай следующее. У  тебя  нет  выбора.  Если  станешь  христианином,
сохранишь жизнь. Как раб. И тогда никакого орм-гарта. Но ты должен стать
христианином.
   Рот викинга презрительно  скривился.  Он  ответил  на  том  же  языке
торговцев:
   - Вы жрецы. Я знаю ваш разговор. Ты говоришь, я буду жить.  Как?  Как
раб, ты говоришь. Но ты не говоришь, а я знаю. Без глаз,  без  языка.  С
подрезанными сухожилиями, никакой ходьбы.
   Он начал распевать.
   - Я сражался тридцать зим, всегда был впереди, всегда рубил мечом.  Я
убил  четыреста  человек,  изнасиловал  тысячу  женщин,  сжег  множество
церквей, продал много детей. Многие плакали из-за меня, но я никогда  не
плакал из-за них. И вот я пришел  к  орм-гарту,  как  Гуннар,  рожденный
богом. Делайте, как хотите, пусть блестящие черви жалят мне сердце. Я не
буду просить о милости. Я всегда отвечаю ударом меча!
   - Кончайте с ним! - рявкнул Элла,  стоявший  за  викингом.  Стражники
начали подталкивать его вперед.
   - Стойте! - остановил их  Эркенберт.  -  Сначала  свяжите  ему  ноги.
Несопротивлявшегося викинга грубо связали, подтащили к  краю,  поставили
на самом краю, потом - он посмотрел  на  молчаливую  толпу  -  столкнули
вниз. Он упал ногами вперед, с грохотом упал прямо на клубок  змей.  Они
зашипели и набросились на него.
   Человек в волосатых брюках  и  кожаной  куртке  рассмеялся,  лежа  на
земле.
   - Не могут прокусить, - сказал кто-то разочарованно. - У него слишком
плотная одежда.
   - Но можно ужались в руки  и  лицо,  -  возразил  хранитель,  ревниво
оберегающий достоинства своих подопечных.
   Одна из самых больших гадюк действительно лежала всего  в  нескольких
дюймах от лица Рагнара, они смотрели в  глаза  друг  другу,  раздвоенный
язык змеи почти касался щеки пленника. Наступила долгая пауза.
   И вдруг голова человека метнулась в сторону, он широко  раскрыл  рот.
Забились змеиные кольца, рот наполнился кровью, змея лежала без  головы.
Снова викинг рассмеялся. Медленно он начал перекатываться,  сгибая  тело
со связанными руками и ногами, стараясь всем своим весом  опуститься  на
змей. - Он убивает их! - со смертельной обидой закричал хранитель.
   Элла с отвращением шагнул вперед, щелкнул пальцами.
   - Ты и ты. У вас крепкие сапоги. Вытащите его оттуда.
   - Я  тебе  этого  не  забуду,  -  негромко  сказал  он  расстроенному
Эркенберту. - Ты всех нас выставил дураками.
   - А теперь развяжите ему руки и ноги, разденьте и свяжите снова. Ты и
ты, принесите горячей воды. Змеи любят тепло. Если мы согреем ему  кожу,
змеи пойдут к нему.
   - Еще одно. На этот раз он будет лежать  неподвижно,  чтобы  помешать
нам. Привяжите одну руку к телу, а к запястью привяжите веревку. Так  мы
заставим его двигаться.
   Пленника, по-прежнему улыбающегося и молчащего,  опустили  снова.  На
этот раз сам король направлял спуск к тому месту, где было больше  всего
змей. Змеи тут же поползли к теплому телу, от  которого  на  холоде  шел
пар. Женщины вскрикивали в  отвращении,  представляя  себе,  как  трутся
чешуйки гадюк о голую кожу.
   Король  дернул  веревку,  снова  и  снова.  Рука  двинулась,   гадюки
зашипели, одна обеспокоенная ужалила, ощутила плоть, ужалила еще и  еще,
впуская в тело человека свой яд. На глазах зрителей  медленно,  медленно
лицо его стало меняться, разбухать, синеть. И когда  его  глаза  и  язык
распухли, он в последний раз заговорил.
   - Gnythja mundu grisir ef galtar hag vissi, - сказал он.
   - Что он говорит? - зашептались в толпе. - Что это значит?
   - Я не понимаю по-норвежски, - подумал Шеф, глядя со своего места.  -
Но я знаю, что ничего хорошего это не предвещает.

***

   "Gnythja mundu grisir ef galtar  hag  vissi".  Эти  слова  звучали  в
сознании могучего человека  несколько  недель  спустя  и  сотни  миль  к
востоку.   Человек   стоял   на   носу   большого   корабля,    медленно
приближающегося к берегу  Зеландии.  Он  услышал  эти  слова  совершенно
случайно. "Говорил ли Рагнар с собой?" - размышлял он. - "Или знал,  что
кто-нибудь  услышит,  поймет  и  запомнит?"  Маловероятно,   чтобы   при
английском дворе оказался человек, знающий норвежский достаточно,  чтобы
понять слова Рагнара. Но у умирающего бывают озарения. Может,  он  видит
будущее. Может, Рагнар знал или догадывался, к чему приведут его слова.