Аскольд Якубовский.
   Аргус-12



         * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КРАСНЫЙ ЯЩИК * 

        1

     Шел дождь. Капли его в слепящей голубизне прожекторов казались летящими
вверх.
     Будто густые рои варавусов.
     А их-то на площадке и не было. Ослепительный свет отбросил ночную жизнь
Люцифера в темноту, что так густо легла вокруг.  Дождь лил... Вода  текла на
бетон, был слышен ее громкий плеск.
     Я наблюдал, как грузят шлюпку.
     Первым принесли Красный Ящик.
     Я произнес формулу  отречения, снял Знак и  положил его  в  Ящик -- тот
мгновенно захлопнулся.  И тотчас же около него стали  два человека.  Подошел
коммодор, приложил руку к шлему,  а  те двое нагнулись, взяли Ящик и понесли
по трапу.
     Вдоль их пути стал, вытянувшись, экипаж ракетной шлюпки.
     Я отошел.
     Вода  стекала с шлема коммодора, бежала  по  его лицу. Вода блестела на
костюмах экипажа, на их руках, лицах.
     Голубой блеск воды, сияние, брызги, искры...
     Прожекторы лили  свет, и  людей на  площадке было  много.  Но  никто не
смотрел  на меня, хотя всего несколько минут назад  я был Звездным  Аргусом,
Судьей и имел власть приказывать Тиму, этим людям, коммодору "Персея". Всем!
     Еще  несколько минут назад  я  был  частью Закона  Космоса, его руками,
глазами, оружием. И вот пустота, ненужность. И показалось -- был сон. Сейчас
Тим подойдет, хлопнет меня  по плечу.  Я проснусь и увижу  солнце в  решетке
жалюзи, и Квик подойдет ко мне и  станет лизаться.  Но это был не сон.  Люди
еще  не  смели глядеть мне в глаза. Я еще был стоглазым, недремлющим Аргусом
-- в их памяти. Все ушло...
     Жизнь  моя -- прошлая  -- где она?.. Где ласковая  Квик?..  Где  мудрый
Гленн? Где я сам, но только бывший?..
     Они ушли -- Гленн, Квик, я, -- ушли и не вернутся.
     Ничто не возвращается.
     ...Ящик унесли. На это  смотрел Тим, глядели колонисты.  Большие  глаза
Штарка тоже следили  за Ящиком. И хотя  я не  видел  его  рук, спрятанных за
спину, я знал -- на них наложена цепь. Мной.
     Ящик унесли. Коммодор обернулся  и с сердитым лицом  отдал  мне  честь.
Махнул  рукой.  И  тотчас  другие  двое  увели  Штарка.  И  уже  сами  вошли
переселенцы.
     Они поднимались по скрипящему трапу, понурые и мокрые от дождя. Входили
молча. На  время установилась тишина. Стих водяной плеск. Я услыхал  далекий
вой загравов и  тяжелые шаги моута (он топтался  вокруг площадки, и время от
времени скрипело дерево, о которое  чесался моут).  Снова вой, снова тяжелые
шаги. И чернота ночи, хищной  и страшной ночи Люцифера. От нее  отгораживали
нас только столбы голубого света. Но сейчас ракета взлетит, огни погаснут, и
будет ночь, страх, одиночество. Будет Тим и его собаки.
     Погрузили ящики с коллекциями Тима  --  все сто двадцать  три.  Подняли
трап. Старт-площадка опустела.
     С грохотом прихлопнулся люк. Налившаяся на  него вода плеснулась на мои
ноги.  Сейчас они улетят, Аргусы улетят в Космос. А я  остаюсь один, сколько
бы Тимов и  собак вокруг  меня ни было. Улетают --  а  я остаюсь, брошенный,
несчастный, одинокий Аргус. Это обожгло меня. Я рванулся к люку.
     Я подбежал  и, не достав, ударил кулаком по маслянисто-черному костылю,
на который опиралась шлюпка. Ударил и опомнился  от боли, вытер  испачканный
кулак о штаны.  И отступил назад. Тут-то меня и  схватил Тим. Он держал меня
за руку и тянул к краю площадки.
     Я пошел.
     За нами двинулись собаки.
     Мы сошли вниз с площадки -- теперь на ней стояла только ракета. На носу
ее, метрах в  двадцати  пяти  или тридцати  над землей,  горела старт-лампа.
Красные отблески ее стекали с ракеты в водяных струях.  Завыли  стартеры. Их
вой  был  пронзителен и тосклив.  Стотонная  ракетная  лодка выла и стонала,
стонала,  стонала.  Такого переизбытка  тоски я даже не смог  бы вместить  в
себя.
     Ракета стояла среди голубых столбов  света,  стонала и  выла. Казалось,
она звала кого-то, звала подругу, чтобы только  не быть одной. Люцифер  стих
перед  этим  железным воем. Никто здесь  не  мог  тосковать  и  кричать  так
страшно. И я впервые думал о металле с состраданием, как о живом.
     Боль и  усталость металла... Я понял  их. Я  вспоминал  железные скрипы
перегруженных ракет, плач металла под прессом, стоны конструкций. Разве боль
не может обжигать  молекулы  самого  прочного металла? "А ну, кончай жалобы,
ударь  кулаком!..  Грохни!"  -- приказывал  я  ракете.  Включили  двигатели.
Люцифер затрясся под нашими ногами от их работы.
     Собаки прижались к нам.
     Шлюпка  выпустила раскаленные  газы. На их  белом и широком столбе  она
приподнялась  и  неохотно,  туго вошла  в воздух.  Замерла, повиснув, словно
раздумывая, лететь или остаться. И вдруг рванулась и унеслась. А мы остались
внизу, опаленные сухим жаром.
     Мох, сумевший вырасти среди плит  старт-площадки, горел.  Грохот шлюпки
умирал в небе.  Теперь ей надо идти на орбиту, к шлюзам "Персея": там  будет
их встреча, там кончится ее одиночество. А мое?

     Я долго ничего не  слышал,  кроме  застрявшего в  ушах грохота  шлюпки.
Наконец стали  пробиваться  обычные звуки: рев моута, лязг  панцирей  собак,
пробные крики ночников.
     Испустив крик, они притаивались, проверяли, нет ли опасности. Я услышал
дождь, вдруг припустивший.  Прожекторы  гасли один за  другим. И ударил  хор
ночников.