Чаадаев П.Я.
   ОТРЫВКИ И РАЗНЫЕ МЫСЛИ.

   Полное собрание сочинений. Том 1.
  Москва: Издательство "Наука", 1991.

 (1828 - 1850-е годы)
   ОБ АРХИТЕКТУРЕ1
   Вы находите, по  вашим  словам,  какую-то  особенную  связь  между  духом
египетской архитектуры и духом  архитектуры  немецкой,  которую  обыкновенно
называют готической, и вы спрашиваете меня, откуда эта связь, т.е. что может
быть общего между пирамидою фараона и  стрельчатым  сводом,  между  каирским
обелиском и шпилем западноевропейского храма? Действительно, как ни  удалены
друг от друга эти две фазы  развития  искусства  промежутком  более,  чем  в
тридцать веков, между ними есть разительное сходство, и я не удивляюсь,  что
Вам пришло на ум это любопытное сближение, так как оно до известной  степени
неизбежно вытекает из той точки зрения,  с  которой  мы  с  вами  условились
рассматривать историю человечества. И  прежде  всего,  прошу  вас,  обратите
внимание на эту геометрическую фигуру - треугольник, - которая в равной мере
присуща и тому, и другому стилю, и так хорошо выражает оба. Это относится  к
их  пластической  природе,  к  их  внешней  форме.  Заметьте,  далее,  общий
опять-таки  обоим  характер  бесполезности   или,   если   хотите,   простой
монументальности.
   Именно в  нем,  по-моему,  -  их  глубочайшая  идея,  то,  что  в  основе
составляет  их  общий  дух.  Но  вот  что  особенно  любопытно:  сопоставьте
вертикальную линию, характерную для этих построек, с горизонтальной, лежащей
в основе эллинского зодчества, -  и  вы  тем  самым  вполне  определите  все
разнообразные архитектурные направления всех времен  и  всех  стран.  И  эта
глубокая антитеза сразу укажет вам отличительную черту всякой эпохи и всякой
страны, где только она обнаруживается. В греческом  стиле,  как  и  во  всех
более или  менее  приближающихся  к  нему,  вы  найдете  чувство  оседлости,
домовитости, привязанность к земле и ее утехам; в египетском и готическом  -
монументальность, мысль, порыв к небу и его блаженству; греческий  стиль  со
всеми производными от него оказывается выражением материальных  потребностей
человека, вторые два -  выражением  его  нравственных  устремлений;  другими
словами, пирамидальная архитектура  является  чем-то  освященным,  небесным,
горизонтальная же - человечным и земным. Скажите, не  воплощается  ли  здесь
вся  история  человеческой  мысли,  сначала  устремленной  к  небу  в  своем
природном целомудрии, потом, в период своего  растления,  пресмыкавшейся  во
прахе, и, наконец, снова вознесенной к небу  всесильной  десницей  Спасителя
мира!
   Надо заметить, что архитектура, еще ныне существующая  на  берегах  Нила,
без  сомнения,  старейшая  в  мире.  Есть,  правда,  древность   еще   более
отдаленная, но не для искусства. Так, циклопические постройки, и в том числе
индийские, наиболее обширные в этом роде,  представляют  собой  лишь  первые
проблески идеи искусства, а не произведения искусства в  собственном  смысле
слова, поэтому с полным правом можно утверждать,  что  египетские  памятники
содержат в себе первообразы  архитектонической  красоты  и  первые  элементы
искусства вообще. Таким образом, египетское искусство и готика действительно
стоят на обоих концах пути, пройденного человечеством, и  в  этом  тождестве
его начальной идеи с той, которая определяет его конечные судьбы, нельзя  не
видеть дивный круг, объемлющий все протекшие, а может быть, и  все  грядущие
времена.
   Но среди разнообразных форм, которые постепенно принимало искусство, есть
одна,  заслуживающая  с  нашей  точки  зрения  особенного  внимания,  именно
готическая  башня,  высокое  создание  строгого   и   вдумчивого   северного
христианства,  как  бы  целиком  воплотившее   в   себе   основной   принцип
христианства.  Достаточно  будет  немногих  слов,  чтобы  объяснить  вам  ее
значимость  в  области  искусства.  Вы  знаете,  как  прозрачная   атмосфера
полуденных стран,  их  чистое  небо  и  даже  их  бесцветная  растительность
способствуют рельефности очертаний греческих и римских памятников. Прибавьте
сюда этот рой прелестных воспоминаний, которые витают и группируются  вокруг
них и окружают их таким ореолом и столькими иллюзиями, - и вы  получите  все
элементы, составляющие их поэзию. Но готическая  башня,  не  имеющая  другой
истории, кроме темного предания, которое старая бабушка рассказывает внучкам
у  камелька,  такая  одинокая  и  печальная,  ничего  не   заимствующая   от
окружающего, - откуда ее поэзия? Вокруг  нее  -  только  лачуги  да  облака,
ничего больше. Все ее очарование, значит, в ней самой. Это мнится, - сильная
и прекрасная мысль, одиноко рвущаяся к небесам; не обыкновенная земная идея,
а чудесное откровение, без причины и земных корней, увлекающее нас из  этого
мира и переносящее в лучший мир.
   Наконец, вот черта, которая  окончательно  выразит  нашу  мысль.  Колоссы
Нила, так же как и западные храмы, кажутся нам сначала простыми украшениями.
Невольно  спрашиваешь  себя:  к  чему  они?  Но,  присмотревшись  ближе,  вы
заметите, что совершенно так же обстоит дело и с красотами природы. В  самом
деле: вид звездного небосвода, бурного океана, цепи  гор,  покрытых  вечными
льдами,  африканская  пальма,  качающаяся   в   пустыне,   английский   дуб,
отражающийся в озере, - все наиболее величественные картины природы,  как  и
изящнейшие ее произведения, точно так же сначала  не  будят  в  уме  никакой
мысли о пользе, вызывают в первую минуту лишь совершенно бескорыстные мысли;
между тем в них есть полезность, но на первый взгляд она не видна  и  только
позднее открывается по размышлении. Так и обелиск, не дающий даже достаточно
тени, чтобы на минуту укрыть вас  от  зноя  почти  тропического  солнца,  не
служит ни к чему, но заставляет вас поднять взор к небу;  так  великий  храм
христианского мира, когда в час  сумерек  вы  блуждаете  под  его  огромными
сводами, и глубокие тени уже наполнили весь неф, а стекла купола  еще  горят
последними лучами заходящего солнца, более удивляет вас, чем  чарует  своими
непостижимыми размерами; но эти размеры показывают  вам,  что  человеческому
творению было дано однажды для  прославления  Бога  возвыситься  до  величия
самой природы1. Наконец, когда теплым летним вечером, идя по  долине  Рейна,
вы приближаетесь к одному из этих старинных средневековых городов,  смиренно
простершихся у подножья своего колоссального собора, и диск  луны  в  тумане
реет над верхушкой гиганта, - зачем этот гигант перед вами? Но, может  быть,
он навеет на вас какое-нибудь благочестивое и глубокое мечтание; может быть,
вы с новым пылом падете ниц перед Богом этой  могучей  поэзии;  может  быть,
наконец,  светозарный  луч,  исходящий  от   вершины   памятника,   пронижет
окружающий вас мрак и, осветив  внезапна  путь,  вами  пройденный,  изгладит
темный след былых ошибок и заблуждений! Вот почему  стоит  перед  вами  этот
гигант.