* * *

Мститель не станет ломать [мечей] Мо[се] и Гань[цзян]. Подозрительный не 
станет гневаться на сброшенную ветром черепицу. [Если] в Поднебесной 
[всего] будет поровну, не станет ни смуты - нападений и войн, ни казней - 
убийств, обезглавливания. Значит, путь развивает не человеческую, а 
естественную природу. С развитием природного рождаются свойства, с 
развитием человеческого появляются разбойники. [Если] не пресыщаться 
естественным, не пренебрегать человеческим, народ станет близок своей 
истинной [природе].

                                   * * *

Учителя Отца Цзао звали Великим Бобом. Когда Отец Цзао пришел к нему 
учиться управлять колесницей, то по обычаю держался очень скромно. Великий 
Боб же ничего ему не объяснял целых три года. Отец Цзао относился [к 
учителю] все почтительнее, и [тот], наконец, с ним заговорил:

- В старинной песне поется:

"Сын хорошего лучника
Сначала должен плести корзины.
Сын хорошего литейщика
Сначала должен шить шубы".

Ты сначала смотри, как я бегаю. Станешь бегать, как я, тогда сможешь 
взяться за шесть пар вожжей, управлять шестеркой коней.

- Буду лишь повиноваться приказу, - ответил Отец Цзао.

Тут Великий Боб сделал дорогу: на расстоянии шага [один от другого] 
установил столбы, на которых умещалась лишь ступня. По ним он стал ходить, 
бегать туда и обратно, не скользя и не падая.

Отец Цзао стал этому учиться и за три дня овладел его искусством.

- Как ты понятлив! Как быстро все усвоил! - вздохнув, сказал Великий Боб. -
Так поступает Колесничий. Когда ты ходил, то овладел умением ногами, а 
откликался на него сердцем <умом>. Это и распространи на управление 
колесницей. Держи в порядке вожжи там, где [они] соединены с удилами, 
натягивай их или ослабляй в согласии с углами губ [коней]. Правильно 
соразмеряй мысль в своей груди, чувствуй ритм руками. Внутренне овладеешь 
волей, а внешне [научишься] угадывать желание коней. Тогда-то и сумеешь
посылать [коней] вперед или отводить назад, словно по натянутому шнуру, 
делать повороты или кружиться, словно по угломеру и циркулю, и силы коней 
хватит с избытком на любой, самый дальний путь. Вот это истинное 
мастерство. Овладев мастерством [управления] удилами, приводи в 
соответствие поводья; овладев мастерством [управления] поводьями, приводи в
соответствие и руки; [когда руки] овладеют мастерством, приводи в 
соответствие и мысли. И тогда можешь уже не следить глазами и не 
подхлестывать кнутом. Будешь стоять прямо с легким сердцем, и шесть пар 
вожжей не перепутаются, и [топот] двадцати четырех копыт будет равномерным,
движения же совершенно точными при езде вперед, назад, кругом и при 
поворотах. А затем уж твоя колесница проедет всюду, где только поместятся 
колеса, всюду, где только хватит места для конских копыт. И тогда [езда в 
любой местности] станет [для тебя] одинаковой, не заметишь ни отвесных гор,
ни узких ущелий, ни топи, ни равнины. На этом кончается мое искусство, и ты
им овладел.

                                   * * *

Учитель в Тутового Двора, Мэн Цзыфань и Цзы Циньчжан подружились. Они 
сказали друг другу:

- Кто способен дружить без [мысли] о дружбе? Кто способен действовать 
совместно, без [мысли] действовать совместно? Кто способен подняться на 
небо, странствовать среди туманов, кружиться в беспредельном, забыв обо 
[всем] живом, [как бы] не имея конца?

[Тут] все трое посмотрели друг на друга и рассмеялись. [Ни у кого из них] в
сердце не возникло возражений, и [они] стали друзьями.

Но вот Учитель с Тутового Двора умер. Еще до погребения Конфуций услышал об
этом и послал Цзыгуна им помочь. [Цзыгун услышал, как] кто-то складывал 
песню, кто-то подыгрывал на цине, и вместе запели:

Ах! Придешь ли, Учитель с Тутового Двора.
Ах! Придешь ли, учитель!
Ты уже вернулся к своему истинному,
А мы все еще люди!

Поспешно войдя, Цзыгун сказал:

- Дозвольте спросить, по обряду ли [вы] так поете над усопшим?

- Что может такой понимать в обряде? - заметили [оба], переглянулись и 
усмехнулись.

Цзыгун вернулся, доложил Конфуцию и спросил:

- Что там за люди? Приготовлений [к похоронам] не совершали, отчужденные от
формы, пели над усопшим и не изменились в лице. [Я] даже не знаю, как их 
назвать! Что там за люди?

- Они странствуют за пределами человеческого, - ответил Конфуций, - а [я] 
Цю, странствую в человеческом. Бесконечному и конечному друг с другом не 
сблизиться, и [я], Цю, поступил неразумно, послав с тобой [свое] 
соболезнование. К тому же они обращаются с тем, что творит вещи, как с себе
подобным, и странствуют в едином эфире неба и земли. Для них жизнь - 
[какой-то] придаток, зоб; смерть - прорвавшийся чирей, освобождение от 
нароста. Разве такие люди могут понять, что такое смерть и что такое жизнь,
что сначала, а что в конце? [Они] допускают, что тело состоит из различных 
вещей. Забывая о собственных глазах и ушах, о печени и желчи, [они твердят]
все снова и снова о конце и начале, не зная границ. [Они] бессознательно 
блуждают за пределами пыли и праха, [странствуют] в беспредельном, в 
области недеяния. Разве станут они себя затруднять исполнением людских 
обрядов? Представать перед толпой зрителей, [говорить] для ушей [толпы 
слушателей]?

-Почему же тогда [вы], учитель, следуете обрядам? - спросил Цзыгун.