[15

]








Между этими
различными концепциями помимо общ­ности фундаментального взгляда на мир как на семиоти­ческое
образование, то есть на то, что в принципе может быть прочитано или
расшифровано, существуют тонкие генетико-типологические связи. Теория языковых
игр Витгенштейна достаточно близка к теории речевых жан­ров М. М. Бахтина (не
случайно, что брат М. М. Бахтина Николай Михайлович был близким другом
Витгенштей­на). Аналитическая психология и аналитическая филосо­фия тесно
связаны между собой тем, что для обоих направ­лений мысли единственной
реальностью является язык и единственным продуктивным анализом -- анализ языка.
Метод свободных ассоциаций Фрейда, через пятьдесят лет давший рецепцию в виде
мотивного анализа, во многом на­поминает метод оксфордской философии обыденного
язы­ка. И там и здесь налицо терапия тщательным анализом разговорной речи. Витгенштейн
недаром называл Фрейда своим учителем [Bartley 1974}.

Так или
иначе, если попытаться свести восемь выше­приведенных тезисов в один, то
получится примерно сле­дующее:

текст -- это системное единство
(1), проявляющее себя посредством повторяющихся мотивов (2), выявляемых при
помощи метода свободных ассоциаций (3), обнару­живающих скрытые глубинные
мифологические значе­ния (4), определяемые контекстом, с которым текст вступает
в сложные взаимоотношения (5), носящие ха­рактер межмировых отношений между
языком текста и языком реальности (7), строящихся как диалог текста с читателем
и исследователем (8).

4.
Мифологизм

Основную особенность произведений
1920-х годов, оп­ределивших художественную парадигму первой половины

[16

]








XX столетия, принято
обозначать как неомифологизм [Мелетинский 1976}, то есть такое
построение текста, при котором архаическая, фольклорная и литературно-быто­вая
мифология начинает не только служить в качестве ос­новы сюжета, но и управлять
динамикой его построения, то есть при котором само художественное произведение
уподобляется мифу: повествование становится нелиней­ным, время -- цикличным,
стирается грань между личнос­тью и космосом, материей и духом, живым и неживым
и, наконец, что самое важное, между текстом и реальностью, которая его окружает
(см. основополагающие исследова­ния по структуре мифологического сознания -- Дж.
Фрэ­зера, Б. Малиновского, Л. Леви-Брюля, О. М. Фрейденберг, К. Леви-Строса, М.
Элиаде, В. Н. Топорова). Так, структуру джойсовского "Улисса" опосредует
гомеров­ский миф, "Волшебной горы" Т. Манна -- миф о Тангейзере, "Приговора"
Кафки -- библейская мифология, "Зам­ка" -- миф о Сизифе, "Звука и ярости"
Фолкнера -- ново­заветная мифология и т. д.

Структуру ВП определяет
одна из наиболее универ­сальных архаических мифологем -- мировое древо,
вопло­щающее собой архаический космос [65]. Действительно, дерево -- это
центральный объект пространства, компози­ции и сюжета ВП: все действие
происходит в Лесу, а боль­шинство персонажей -- Пух, Поросенок, Сыч* и Кристо­фер
Робин -- живут в деревьях. С деревом связан ряд кон­кретных сюжетов ВП:
на дереве Пух спасается от наводнения (Потопа, которым заканчивается первая кни­га);
с дерева Кристофер Робин наблюдает за происходя­щим; на дерево лезут
друзья-и-родственники Кролика, что-

* В данной статье все собственные имена и цитаты из ВП да­ются по
переводу, представленному в данном издании. Обосно­вание той или иной передачи
собственных имен персонажей см. "Обоснование перевода".

[17








]бы обозревать с него
самые важные события; дерево служит символом открытого Северного Полюса; на
дерево лезет Тиггер с Бэби Ру на спине, чтобы доказать свою жизненную (и
сексуальную, как мы увидим ниже) силу; дерево-дом Сы­ча падает от бури в конце
второй книги, что служит симво­лом разрушения архаического мира и ухода
Кристофера Робина в большой мир; образованный деревьями круг (Гелеоново Лоно) в
финале ВП олицетворяет вечность и неразрушимость мира детства. Но самый
универсальный сюжет, связанный с деревом, непосредственно открывает мир ВП. Пух
лезет на дерево в поисках меда; ему не удается отнять у пчел мед, но, именно
залезая на дерево, он начинает писать стихи, что безусловно является
реминисценцией к мифоло­геме священного меда поэзии, в поисках которого
взбирает­ся на Мировое Древо бог Один в "Младшей Эдде".

Противоположное дереву мифологическое пространст­во
-- нора (или яма). В норе живет Кролик, там застревает во второй главе Пух. В
яму стараются заманить Heffalump'a Пух и Поросенок, но попадают туда сами.

Мифологической или даже, точнее, ритуально-мифо­логической
природой обладает и сам Лес, играющий одну из главных ролей в обряде инициации.
В. Я. Пропп пока­зал связь инициации с природой волшебной сказки. И хо­тя ВП,
по существу, волшебной сказкой не является, тем не менее там можно обнаружить
много реликтов как сказки, так и самого обряда инициации.

Отлучка, чудовища (в ВП воображаемые),
недостача, борьба с противником (в ВП опять-таки воображаемым), победа и
воцарение героя -- все это важнейшие элементы волшебной сказки, по В. Я. Проппу [Пропп
1969}. Самое важное, что инициация -- важнейший семантико-прагматический
лейтмотив ВП: инициация Пуха, Поросенка (по­дробнее ниже). По сути, весь
ВП -- зеркало инициации Кристофера Робина. В жизни она затянулась, но на
то она и жизнь.