Она  заключается  в  том,  чтобы,  во многом уподобляясь  Соломону  -- силою
правосудия,  мирным  правлением,  величием  сердца,   наконец,  превосходным
разнообразием составленных Вами книг, Вы  прибавили к этому, по примеру того
же царя, заботу о  составлении  и завершении истории естественной и опытной,
истинной  и строгой (отбросившей филологию), такой, которая была бы пригодна
для основания философии, короче,  такой, какою  мы ее  опишем в своем месте;
чтобы наконец  после  стольких  веков существования  мира философия  и науки
более  не  были  висящими  в  воздухе,  а  опирались  на  прочные  основания
разнородного и притом  хорошо взвешенного опыта. Я дал Органон;  материал же
нужно искать в самих вещах. Да хранит долго всеблагий всевышний господь Ваше
Величество.
     Светлейшего Вашего Величества раб усерднейший и преданнейший
     Франциск Верулам, канцелларий
     ФРАНЦИСКА ВЕРУЛАМСКОГО

        "ВЕЛИКОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ"

        "Предисловие[3]"
     О том, что состояние наук неблагоприятно и не показывает  их  рост, и о
том, что  необходимо  открыть человеческому разуму новую дорогу,  совершенно
отличную от той, которая была известна нашим предшественникам,  и  дать  ему
новые средства помощи, чтобы дух мог пользоваться своими правами на природу
     Нам кажется, что люди не знают вполне ни своих богатств, ни своих сил и
представляют себе  первые  большими, а  вторые --  меньшими,  чем они есть в
действительности. От  этого  происходит,  что они, придавая  непомерную цену
унаследованным искусствам, не ищут ничего большего  или, слишком низко ставя
себя, тратят свои силы на ничтожное, а не испытывают их в том, что важно для
существа  дела. Поэтому  и  у  наук есть как  бы  свои  роковые  пограничные
столбы[4], и проникнуть далее не побуждает людей  ни стремление, ни
надежда. Но так как преувеличенное представление о своем  богатстве является
одной  из  главнейших  причин  бедности  и  так  как  доверие  к  настоящему
заставляет пренебречь истинными средствами помощи для будущего, то уместно и
даже  прямо необходимо в самом начале нашего труда отвести избыток почета  и
преклонения  от  всего того, что найдено до сих  пор  (оставив  при  этом  в
стороне  околичности и притворство), и надлежащим увещанием достигнуть того,
чтобы  люди не преувеличивали и не прославляли изобилие и пользу того, что у
них имеется.
     В самом деле, если кто внимательно рассмотрит все то разнообразие книг,
в которых превозносятся науки и искусства, то повсюду  он найдет бесконечные
повторения  одного  и  того  же,  по  способу  изложения  различные,  но  по
содержанию  заранее   известные,  так  что  все   это  с   первого   взгляда
представляющееся изобильным после проверки окажется скудным. Что же касается
полезности этого,  то тут надо сказать открыто, что та мудрость, которую  мы
почерпнули преимущественно у греков, представляется каким-то детством науки,
обладая  той  отличительной чертой детей,  что  она  склонна к болтовне,  но
бессильна  и не созрела для того, чтобы рождать.  Она плодовита в спорах, но
бесплодна в делах, так что настоящее достояние наук живо изображается басней
о Сцилле, у которой голова и  лицо девы, а  у  чресл  -- опоясание из лающих
чудовищ. Так и привычные нам науки содержат общие положения, привлекательные
и  благообразные,  но  если  обратиться  к их специальным  разделам, как  бы
производящим частям, чтобы они выдали плоды  и  дела, то  вместо  плодов все
заканчивается препирательствами  и злобным  лаем споров. Кроме того, если бы
науки  этого рода не были совершенно мертвы, то, очевидно, менее всего могло
бы произойти  то,  что  наблюдается  на  протяжении уже  многих  столетий, а
именно, что они остаются  почти неподвижными на  своем  месте и не  получают
приращений,  достойных  человеческого   рода;   так   что  часто  не  только
утверждение остается утверждением, но  и вопрос остается вопросом, и диспуты
не  разрешают  его,  а  укрепляют  и  питают.   Вся   последовательность   и
преемственность наук являют образ учителя и слушателя, а  не изобретателя  и
того,  кто прибавляет  к изобретениям  нечто  выдающееся. В механических  же
искусствах  мы  наблюдаем противоположное:  они,  как бы  восприняв какое-то
живительное  дуновение,  с  каждым  днем  возрастают  и совершенствуются  и,
являясь   у  первых  своих  творцов  по  большей  части  грубыми  и  как  бы
тяжеловесными   и   бесформенными,  в   дальнейшем  приобретают   все  новые
достоинства  и какое-то изящество,  так  что  скорее прекратятся и изменятся
стремления  и  желания  людей, чем  эти  искусства дойдут до предела  своего
совершенствования.  Напротив того, философия и умозрительные  науки, подобно
изваяниям,  встречают  преклонение  и прославление,  но не двигаются вперед.
Нередко бывает даже так, что они наиболее сильны у своего основоположника, а
затем вырождаются. Ибо,  после  того как люди стали  послушными  учениками и
объединились   вокруг   мнения   кого-либо    одного    (наподобие   "пеших"
сенаторов[5], они не  заботятся более  о  развитии  самих  наук,  а
занимаются, как прислужники,  тем, что  превозносят и сопровождают того  или
иного  автора. Пусть  никто  не возражает, что науки,  понемногу  подрастая,
дошли  наконец  до некоторого удовлетворительного  состояния и только  после
этого  (как бы  завершив положенный  путь)  в  трудах немногих людей  обрели
надежное  место  и  что  раз ничего  лучшего изобрести  нельзя, то  остается
возвеличивать и чтить изобретенное ранее.  Хорошо было  бы, если бы это было
так. Но справедливее и вернее, что это пленение  наук порождено не чем иным,
как  самонадеянностью  немногих людей и нерадивостью и  косностью остальных.