Ибо,  после  того  как науки  в  своих  частях  были,  может  быть, прилежно
разработаны и  развиты,  нашелся кое-кто, кто, обладая смелым  умом и  сумев
изящной  сжатостью  рассуждения  снискать  общее   расположение  и  похвалу,
казалось бы, учредил искусства, а на  самом  деле извратил труды древних. Но
это и  оказывается обыкновенно желательным для  потомства, потому что  такой
труд легко доступен,  а  новое исследование скучно и утомительно.  Между тем
если кто поддается впечатлению от всеобщего и уже укоренившегося согласия --
как бы  суда  времени, -- то пусть  он  знает,  что опирается  на совершенно
обманчивое и шаткое основание. Ведь нам в значительной части неизвестно, что
было обнаружено  и  обнародовано в  науках и  искусствах  различных веков  и
стран, и еще гораздо  менее -- какие  попытки и тайные  замыслы принадлежали
отдельным  людям.  Так  остаются  вне  летописей как  своевременные,  так  и
преждевременные  плоды. Самое же  согласие  и  его  длительность  решительно
нельзя  высоко  ценить.  Действительно,  в то  время  как  существует  много
различных родов государственного устройства, у наук  есть  один единственный
строй,  и  он  всегда был и останется народоправством. А  наибольшую силу  у
народа имеют учения, или вызывающие и драчливые, или краснобайские и пустые,
то есть такие, которые приобретают сторонников, или запутывая их в сети, или
заманивая.  Поэтому,   несомненно,  наиболее  одаренные   во   все   времена
подвергались насилию: люди,  обладавшие  незаурядными дарованиями и разумом,
все  же подчинялись суждению  современности и толпы,  желая возвыситься в ее
мнении.  Поэтому, если  где-либо  и  появились  проблески  более возвышенных
мыслей,  их сразу  же изгонял и гасил ветер ходячих  мнений;  так что время,
подобно реке, донесло  до нас то, что легко и  надуто,  и поглотило  то, что
полновесно и  твердо. Ведь даже и те самые авторы,  которые установили покую
диктатуру в науках и с такой самоуверенностью высказываются  о вещах,  время
от времени, словно опомнившись,  обращаются к сетованиям о тонкости природы,
сокровенности   истины,  темноте   вещей,   запутанности  причин,   слабости
человеческого  ума,  проявляя,  впрочем,  при   этом   нисколько  не  больше
скромности, так  как они предпочитают сослаться на общее  положение людей  и
вещей, чем признаться в собственном бессилии. Мало того, у них стало чуть ли
не  обязательным все  то, чего  какое-либо  искусство  не смогло достигнуть,
объявлять невозможным  на  основании этого  самого  искусства.  Но  конечно,
искусство  не  может  оказаться  осужденным,  если  оно  само  ведет  суд  и
разбирательство.  И  вот их  старания  направлены  к  тому, чтобы освободить
невежество  от  бесславия.  Что  же  касается   того,   что  унаследовано  и
воспринято,  то  оно примерно таково: в практической части  бесплодно, полно
нерешенных вопросов;  в своем приращении медлительно и вяло; тщится показать
совершенство  в  целом, но  дурно заполнено  в своих  частях; по  содержанию
угождает  толпе  и  сомнительно для самих авторов, а  потому  ищет  защиты и
показной  силы  во  всевозможных  ухищрениях.  А те,  кто решился, отдавшись
наукам,  сам  сделать  попытку  расширить  их  пределы,   не  отважились  ни
решительно  отказаться от  воспринятого ранее,  ни  обратиться к  источникам
вещей. Они считают, что достигнут чего-то великого, если  придадут и добавят
хоть  что-нибудь свое,  благоразумно  полагая,  что  согласием  с  чужим они
проявляют скромность, а добавлением своего утверждают  собственную  свободу.
Но в заботе о  мнениях и приличиях  эти  хваленые посредственности  приносят
большой  ущерб науке.  Едва  ли возможно одновременно и  преклоняться  перед
авторами   и  превзойти  их.  Здесь  перед  нами  подобие  вод,  которые  не
поднимаются  выше того уровня, с какого они спустились.  Таким образом,  эти
люди кое-что исправляют, но мало двигают дело  вперед и достигают улучшения,
но не приращения. Были, впрочем, и такие, которые с большей решимостью сочли
для  себя  все  подлежащим  пересмотру  и,  со  стремительной пылкостью  ума
ниспровергая  и сокрушая все  предшествующее,  расчистили доступ для себя  и
своих мнений; но произведенный ими шум не принес большой пользы, так как они
старались не  пополнить философию  и  искусства  трудом  и  делом, а  только
заменить  одни  мнения  другими  и захватить  власть  в их царстве,  а  это,
конечно,  приносило  мало  плодов,  поскольку  противоположным  заблуждениям
свойственны  почти  одни  и  те же  причины  блужданий.  Если  же  иные,  не
подчиняясь ни  чужим, ни своим собственным мнениям, но,  желая содействовать
свободе, были  одушевлены стремлением побудить других к совместным исканиям,
то  хотя их  рвение  было  похвально,  но  в  своих  попытках  они  остались
бессильны. Ибо  они, очевидно, следовали только соображениям  вероятности и,
увлеченные  водоворотом   доказательств,  подорвали  строгость  исследования
беспорядочной  вольностью своих  поисков. Никого мы не находим,  кто должным
образом остановился бы на самих вещах и на опыте. С другой  стороны, многие,
пустившиеся в плавание по волнам опыта  и почти сделавшиеся механиками,  все
же  в  самом опыте  прибегают  к  какому-то зыбкому  пути исследования и  не
следуют  какому-либо  определенному закону.  Кроме того,  большинство из них
поставило перед собой какие-то ничтожные задачи, считая чем-то великим, если
им удастся  произвести  на  свет  какое-нибудь единственное  изобретение  --
замысел  столь  же ограниченный,  как  и  неразумный. Ведь  никто  не  может
правильно и удачно исследовать  природу какой-либо вещи, ограничиваясь самой
этой  вещью; трудолюбиво видоизменяя  свои опыты, он не успокаивается  после
них, а  находит предмет для дальнейших исследований. Но прежде всего  нельзя
упускать из виду, что любое  усердие  в  опытах  всегда  с самого  начала  с
преждевременной  и  неуместной  торопливостью устремлялось  на  какие-нибудь
заранее  намеченные  практические   цели;  оно   искало,  хочу  я   сказать,
плодоносных, а не светоносных опытов и не последовало божественному порядку,
который в  первый  день создал только  свет и  на это  уделил полностью один
день, не производя в этот день никаких материальных творений, но обратившись
к ним  лишь  в  последующие дни.  Те  же,  кто приписал  величайшее значение
диалектике,  надеясь  найти  в   ней  самую  верную  помощь  наукам,  вполне
справедливо и  правильно  поняли,  что человеческий  разум,  предоставленный
самому  себе,  не  заслуживает  доверия.  Но  лекарство  оказывается  слабее
болезни,  да  и  само не  свободно от  болезни. В  самом деле,  общепринятая
диалектика,  будучи вполне применима в гражданских делах и в тех искусствах,
которые  основаны  на речи  и мнении,  все же далеко  не достигает  тонкости
природы;   и,   пытавшись  поймать  неуловимое,   она  содействовала  скорее
укоренению и как бы закреплению ошибок, чем расчистке пути для истины.