-- Кто-о? -- наигранно устрашающе протянул я.
     -- Ты, ты, ты, ты, ты...
     Но больше уже никаких слов у Вики не вырвалось. Все вокруг
покачнулось и словно остановилось... Я надолго поцеловал Вику в
губы...
     Вынырнув из-под моей головы,  Вика  снова  села  рядом  со
мной.  Поглаживая  мои  волосы, заглядывая как-то нетерпеливо в
мои глаза, она заговорила ласково, полушепотом:
     -- Когда я услышала, что книгу можно подарить соседу, -- я
разжалобилась и купила ее, -- уплатила штраф за  этого  идиота!
Вчера  было  слишком  поздно  заходить в гости, вот я сегодня с
утра пораньше и принесла книгу -- тебе...
     -- Спасибо, -- щекотно я прошептал в самое ухо  Вике.  Она
хихикнула  и,  словно  маятник,  откачнувшись  в сторону, снова
прильнула ко мне. Я обнял ее плечи. С минуту мы сидели молча.
     -- Сережа, почему ты до сих пор не женишься?
     -- Человек должен сделать что-то  сам,  --  сказал  я,  --
понимаешь,   сам,   как   человеческая  единица,  а  потом  уже
продолжить свой род. Мое убеждение: человек не  может  получить
морального   права   продлевать   свой   род,  если  он  --  не
самореализован, не самовыразил себя, себя... Понимаешь?..
     -- По-твоему, я поспешила и не имею морального права иметь
Оксанку? -- удивилась Вика.
     -- Женщина другое дело, -- пошутил я.
     -- А что, женщина не человек по-твоему?!
     -- Я еще не разобрался в этом.
     -- Ну,  у  тебя  и  философия!  Ну,   ты   и   даешь!   --
расхохоталась Вика. -- Скорее разбирайся, а то...
     -- А то что? -- игриво прислушался я.
     -- А  то,  --  Вика  плотно  прижалась  ко  мне  так,  что
хрустнули у нее косточки. -- А то. Я не знаю,  что  я  с  тобой
сейчас сделаю!..
     -- Ну вот, и нечеловеческие объятия! -- съязвил я.
     -- Женские   объятия,   женские,   --   подсказала   Вика,
заглядывая мне в глаза.
     -- Да, уж это точно, -- нечеловеческие,  --  утвердительно
кивнул я...
     Неожиданно  Вика  словно  опомнилась  от  забытья,  словно
пришла в себя:
     -- Мне уже пора идти домой, -- сказала она решительно.
     -- Посиди еще пожалуйста, -- попросил я.
     -- Оксанка может  скоро  проснуться  --  кормить  ее  надо
будет. А тебе уже скоро на работу!
     -- Вот  еще!  --  возразил я. -- Я еще с полчаса могу быть
дома.
     -- Ну хорошо... Ты будь, а я пошла.
     Я  с  неохотой  проводил  Вику.  У   входной   двери   она
остановилась.
     -- Я завтра утром загляну, можно?
     -- О  чем  речь!  --  повеселевши,  ответил  я. -- Приходи
обязательно. Я буду ждать -- не человека!
     -- Женщину, -- тихо  добавила  Вика,  как-то  задумчиво  и
нежно.
     Я немного сконфузился и добавил:
     -- И  женщину  тоже,  --  и я прикоснулся губами к Викиной
щеке. Вика ушла.
     Я подошел к зеркалу в прихожей и пристально посмотрел себе
в лицо:
     -- Тридцать, -- рассуждал я  про  себя,  --  седые  волосы
частенько  вырываю,  и до сих пор в чем-то не уверен. А Вике --
двадцать, но она  уже  успела  пожить  замужем  и  разойтись...
Решительная она все-таки... В шестнадцать -- родить Оксанку!
     Наскоро  позавтракав,  я ушел к себе в комнату и прилег на
диван поваляться минут пятнадцать и тут  вспомнил,  что  именно
сегодня  хотел  начать  заниматься  Хатка-йогой и проснулся для
этого пораньше, а вот не получилось.
     Я оглянулся на  журнальный  столик  и  прочел  на  корешке
подаренной   мне  книги  таинственную  надпись:  "Возрожден  ли
мистицизм?"

     Кладбище

     Лежа на диване, я закрыл глаза и совершенно неожиданно для
себя стал вспоминать события трехдневной давности...
     Могила была еще  совсем  свежая.  Из-за  громадных  венков
выглядывала табличка с фотографией нового покойника. Надпись на
табличке  гласила: "Незнамышев Валерий Геннадьевич 1970 -- 1988
гг."  Бумажные  цветы  перешептывались  на  догоравшем  ветерке
вечера.   Они  шелестели,  словно  высушенные  под  солнцем.  Я
неторопливо проходил мимо, осторожно шагая по  узкой  ветвистой
тропе   между  могил,  и  невольно  посматривал  на  фотографию
Незнамышева.    Казалось,     с     какой-то     безысходностью
"осматривается"    покойник    вокруг...    Повсюду   теснились
накренившиеся  в  разные   стороны   кресты,   словно   некогда
расшатанные  сумасшедшими  ветрами.  Послышался громкий шорох в
глубине кладбища. Точно огрызнувшись  на  кого-то,  протяжно  и
злобно  вскрикнула ворона. Она встрепенулась в небо и, бесшумно
пролетев почти над моей головой словно черная тряпка, упала  за
высокий  и  сучковатый  куст  сирени напротив... Я посмотрел ей
вслед, огляделся по сторонам и, смахнув ладонью засохший  комок
грязи  с  почерневшей  доски,  присел  на  теплую  от  солнышка
деревянную лавку у могилы друга...
     За много покойных лет уставший смотреть в  одну  точку  со
своей фотографии, он глядел так, словно больше не узнавал меня.
Я  уже давно не был здесь. Но было похоже, что он не узнавал не
только  меня,  но  и  весь  окружающий  мир.  Он  забыл  все  и
навсегда...
     Фотографии  у  меня  часто  вызывают  определенный  размах
сомнений и рассуждений. Сомнений -- нужны ли  они;  рассуждений
-- если да, то зачем? Вот и Саша, друг, знал ли он тогда, когда
фотографировался,  а я помню тот день, что он смотрит не просто
в объектив фотоаппарата, а на это печальное кладбище?..