Студент Ансельм теперь уже и сам не знал,  был ли он пьян,  помешан или
болен, но, во всяком случае, пиявки казались ему совершенно излишними, так
как прежние его фантазмы совершенно исчезли и он чувствовал себя тем более
веселым,   чем   более   ему   удавалось  оказывать  различные  любезности
хорошенькой Веронике.  По  обыкновению,  после  скромного  ужина  занялись
музыкой;  студент Ансельм должен был сесть за фортепьяно, и Вероника спела
своим чистым, звонким голосом.
   - Mademoiselle,  -  сказал регистратор Геербранд,  -  у вас голосок как
хрустальный колокольчик!
   - Ну,  это уж нет!  -  вдруг вырвалось у студента Ансельма, - он сам не
знал как, - и все посмотрели на него в изумлении и смущении. - Хрустальные
колокольчики  звенят  в  бузинных  деревьях  удивительно,  удивительно!  -
пробормотал студент Ансельм вполголоса. Тут Вероника положила свою руку на
его плечо и сказала:
   - Что это вы такое говорите, господин Ансельм?
   Студент  тотчас  же опять повеселел и начал играть. Кон-ректор Паульман
посмотрел  на него мрачно, но регистратор Геербранд положил ноты на пюпитр
и восхитительно спел бравурную арию капельмейстера Грауна. Студент Ансельм
аккомпанировал  еще  много раз, а фугированный дуэт, который он исполнил с
Вероникой  и который был сочинен самим конректором Паульманом, привел всех
в  самое  радостное  настроение.  Было  уже довольно поздно, и регистратор
Геербранд  взялся  за  шляпу  и палку, но тут конректор Паульман подошел к
нему с таинственным видом и сказал:
   - Ну-с,  не хотите ли вы теперь сами,  почтенный регистратор, господину
Ансельму... ну, о чем мы с вами прежде говорили?
   -  С величайшим удовольствием, - отвечал регистратор, и, когда все сели
в  кружок,  он  начал  следующую  речь: - Здесь, у нас в городе, есть один
замечательный   старый  чудак;  говорят,  он  занимается  всякими  тайными
науками;  но  как, собственно говоря, таковых совсем не существует, то я и
считаю  его  просто  за  ученого  архивариуса,  а вместе с тем, пожалуй, и
экспериментирующего  химика.  Я говорю не о ком другом, как о нашем тайном
архивариусе  Линдгорсте.  Он  живет,  как  вы  знаете,  уединенно, в своем
отдаленном  старом  доме,  и  в свободное от службы время его можно всегда
найти  в  его  библиотеке  или в химической лаборатории, куда он, впрочем,
никого  не  впускает.  Кроме  множества  редких книг, он владеет известным
числом  рукописей  арабских,  коптских,  а также и таких, которые написаны
какими-то  странными  знаками,  не  принадлежащими  ни одному из известных
языков. Он желает, чтоб эти последние были списаны искусным образом, а для
этого  он нуждается в человеке, умеющем рисовать пером, чтобы с величайшей
точностью  и  верностью,  и притом при помощи туши, перенести на пергамент
все  эти  знаки.  Он заставляет работать в особой комнате своего дома, под
собственным   надзором,  уплачивает,  кроме  стола  во  время  работы,  по
специес-талеру  за  каждый  день  и  обещает  еще  значительный подарок по
счастливом  окончании всей работы. Время работы ежедневно от двенадцати до
шести  часов.  Один час - от трех до четырех - на отдых и закуску. Так как
он  уже  имел неудачный опыт с несколькими молодыми людьми, то и обратился
наконец ко мне, чтобы я ему указал искусного рисовальщика; тогда я подумал
о  вас, любезный господин Ансельм, так как я знаю, что вы хорошо пишете, а
также  очень  мило  и  чисто  рисуете пером. Поэтому, если вы хотите в эти
тяжелые   времена   и   до  вашего  будущего  назначения  зарабатывать  по
специес-талеру  в  день  и получить еще подарок сверх того, то потрудитесь
завтра  ровно  в  двенадцать часов явиться к господину архивариусу, жилище
которого  вам легко будет узнать. Но берегитесь всякого чернильного пятна:
если  вы  его  сделаете  на копии, то вас заставят без милосердия начинать
сначала;  если  же  вы  запачкаете  оригинал,  то  господин  архивариус  в
состоянии выбросить вас из окошка, потому что это человек сердитый.
   Студент  Ансельм  был искренне рад предложению регистратора Геербранда,
потому  что  он  не  только  хорошо  писал  и рисовал пером; его настоящая
страсть  была  -  копировать  трудные  каллиграфические работы; поэтому он
поблагодарил  своих покровителей в самых признательных выражениях и обещал
не  опоздать  завтра  к  назначенному часу. Ночью студент Ансельм только и
видел  что  светлые  специес-талеры  и  слышал  их  приятный  звон. Нельзя
осуждать  за  это  беднягу,  который,  будучи  во  многих надеждах обманут
прихотями  злой  судьбы,  должен  беречь  всякий  геллер и отказываться от
удовольствий, которых требует жизнерадостная юность. Уже рано утром собрал
он вместе свои карандаши, перья и китайскую тушь; лучших материалов, думал
он,  не  выдумает,  конечно,  и  сам  архивариус  Линдгорст.  Прежде всего
осмотрел  он  и привел в порядок свои образцовые каллиграфические работы и
рисунки,   чтоб   показать   их   архивариусу,  как  доказательство  своей
способности   исполнить  требуемое.  Все  шло  благополучно  казалось,  им
управляла  особая  счастливая  звезда:  галстук  принял  сразу  надлежащее
положение;  ни  один  шов не лопнул; ни одна петля не оборвалась на черных
шелковых  чулках;  вычищенная  шляпа не упала лишний раз в пыль, - словом,
ровно  в  половине  двенадцатого  часа студент Ансельм в своем щучье-сером
фраке  и  черных  атласных  брюках,  со  свертком каллиграфических работ и
рисунков  в  кармане, уже стоял на Замковой улице, в лавке Конради, где он
выпил  рюмку-другую  лучшего  желудочного  ликера,  ибо  здесь,  думал он,
похлопывая  по  своему еще пустому карману, скоро зазвенят специес-талеры.