Несмотря  на  длинную дорогу до той уединенной улицы, на которой находился
старый дом архивариуса Линдгорста, студент Ансельм был у его дверей еще до
двенадцати часов. Он остановился и рассматривал большой и красивый дверной
молоток,  прикрепленный к бронзовой фигуре. Но только что он хотел взяться
за  этот  молоток  при последнем звучном ударе башенных часов на Крестовой
церкви,   как   вдруг   бронзовое   лицо   искривилось   и  осклабилось  в
отвратительную  улыбку и страшно засверкало лучами металлических глаз. Ах!
Это  была  яблочная  торговка  от  Черных  ворот!  Острые зубы застучали в
растянутой  пасти,  и  оттуда  затрещало  и  заскрипело: "Дурррак! Дуррак!
Дурррак!   Удерррешь!   Удерррешь!   Дурррак!"  Студент  Ансельм  в  ужасе
отшатнулся  и  хотел  опереться  на  косяк  двери,  но рука его схватила и
дернула  шнурок  звонка,  и  вот  сильнее  и сильнее зазвенело в трескучих
диссонансах,  и  по  всему  пустому  дому раздались насмешливые отголоски:
"Быть  тебе  уж  в  стекле,  в хрустале, быть в стекле!" Студента Ансельма
охватил страх и лихорадочною дрожью прошел по всем его членам. Шнур звонка
спустился  вниз  и  оказался  белою  прозрачною исполинскою змеею, которая
обвила и сдавила его, крепче и крепче затягивая свои узлы, так что хрупкие
члены  с  треском  ломались и кровь брызнула из жил, проникая в прозрачное
тело  змеи и окрашивая его в красный цвет. "Умертви меня, умертви меня!" -
хотел  он  закричать,  страшно  испуганный,  но его крик был только глухим
хрипением. Змея подняла свою голову и положила свой длинный острый язык из
раскаленного  железа  на грудь Ансельма; режущая боль разом оборвала пульс
его жизни, и он потерял сознание. Когда он снова пришел в себя, он лежал в
своей бедной постели, а перед ним стоял конректор Паульман и говорил:
   -  Но  скажите  же,  ради  бога, что это вы за нелепости такие делаете,
любезный господин Ансельм?


ВИГИЛИЯ ТРЕТЬЯ

   Известие о семье архивариуса Линдгорста. - Голубые глаза Вероники. -
                          Регистратор Геербранд.

   -  Дух  взирал  на  воды, и вот они заколыхались, и поднялись пенистыми
волнами, и ринулись в бездну, которая разверзла свою черную пасть, чтобы с
жадностью  поглотить  их.  Как торжествующие победители, подняли гранитные
скалы  свои  зубчатыми  венцами  украшенные  головы  и  сомкнулись кругом,
защищая  долину,  пока  солнце  не приняло ее в свое материнское лоно и не
взлелеяло,  и  не  согрело  ее  в  пламенных  объятиях  своих лучей. Тогда
пробудились  от  глубокого  сна  тысячи зародышей, дремавших под пустынным
песком,  и  протянули  к  светлому  лицу  матери  свои зеленые стебельки и
листики,  и,  как  смеющиеся  дети  в  зеленой колыбели, покоились в своих
чашечках нежные цветочки, пока и они не проснулись, разбуженные матерью, и
не  нарядились  в лучистые одежды, которые она для них разрисовала тысячью
красок.  Но  в  середине  долины  был  черный  холм,  который поднимался и
опускался, как грудь человека, когда она вздымается пламенным желанием. Из
бездны   вырывались   пары  и,  скучиваясь  в  огромные  массы,  враждебно
стремились  заслонить  лицо  матери; и она произвела бурный вихрь, который
сокрушительно  прошел через них, и когда чистый луч снова коснулся черного
холма, он выпустил из себя в избытке восторга великолепную огненную лилию,
которая  открыла  свои  листья, как прекрасные уста, чтобы принять сладкие
поцелуи  матери. Тогда показалось в долине блестящее сияние: это был юноша
Фосфор;  огненная  лилия  увидала  его  и, охваченная горячею, томительною
любовью, молила: "О, будь моим вечно, прекрасный юноша, потому что я люблю
тебя и должна погибнуть, если ты меня покинешь!" И сказал юноша Фосфор: "Я
хочу быть твоим, о прекрасная лилия; но тогда ты должна, как неблагодарное
детище,  бросить  отца и мать, забыть своих подруг, ты захочешь тогда быть
больше  и  могущественнее,  чем  все,  что теперь здесь радуется наравне с
тобою.  Любовное томление, которое теперь благодетельно согревает все твое
существо, будет, раздробясь на тысячи лучей, мучить и терзать тебя, потому
что  чувство родит чувство, и высочайшее блаженство, которое зажжет в тебе
брошенная  мною искра, станет безнадежною скорбью, в которой ты погибнешь,
чтобы снова возродиться в ином образе. Эта искра - мысль!" - "Ах! - молила
лилия, - но разве не могу я быть твоею в том пламени, которое теперь горит
во  мне? Разве я больше, чем теперь, буду любить тебя и разве смогу я, как
теперь,  смотреть  на  тебя, когда ты меня уничтожишь!" Тогда поцеловал ее
юноша  Фосфор, и, как бы пронзенная светом, вспыхнула она в ярком пламени,
из  него вышло новое существо, которое, быстро улетев из долины, понеслось
по   бесконечному  пространству,  не  заботясь  о  прежних  подругах  и  о
возлюбленном  юноше. А он стал оплакивать потерянную подругу, потому что и
его  привлекла  в  одинокую  долину только бесконечная любовь к прекрасной
лилии,  и  гранитные скалы склоняли свои головы, принимая участие в скорби
юноши.  Но  одна скала открыла свое лоно, и из него вылетел с шумом черный
крылатый дракон и сказал: "Братья мои металлы спят там внутри, но я всегда
весел  и  бодр  и  хочу  тебе помочь". Носясь вверх и вниз, дракон схватил
наконец  существо,  порожденное  огненной  лилией,  принес  его  на холм и
охватил  его  своими  крыльями;  тогда  оно опять стало лилией, но упорная
мысль  терзала ее, и любовь к юноше Фосфору стала острою болью, от которой
кругом  все цветочки, прежде так радовавшиеся ее взорам, поблекли и увяли,
овеянные   ядовитыми   испарениями.   Юноша  Фосфор  облекся  в  блестящее
вооружение,  игравшее  тысячью  разноцветных лучей, и сразился с драконом,
который своими черными крылами ударял о панцирь, так что он громко звенел;
от  этого могучего звона снова ожили цветочки и стали порхать, как пестрые
птички,  вокруг дракона, которого силы наконец истощились, и, побежденный,
он скрылся в глубине земли. Лилия была освобождена, юноша Фосфор обнял ее,
полный  пламенного  желания  небесной  любви,  и  все  цветы, птицы и даже
высокие  гранитные  скалы  в  торжественном гимне провозгласили ее царицей
долины.