- Вы заслужите милость божью,  любезный регистратор,  если вы приведете
молодого человека в рассудок, - заявил конректор Паульман.
   - Милость божью!  - повторила Вероника, поднимая набожно глаза к небу и
с  живостью думая,  какой  студент Ансельм и  теперь уже  приятный молодой
человек,  даже и без рассудка! И вот, когда архивариус Линдгорст со шляпою
и  палкой уже выходил из кофейни,  регистратор Геербранд быстро схватил за
руку  студента Ансельма и,  загородив вместе  с  ним  дорогу  архивариусу,
сказал:
   - Высокочтимый  господин  тайный  архивариус,   вот   студент  Ансельм,
который,  будучи необыкновенно искусен в каллиграфии и рисовании, желал бы
списывать ваши манускрипты.
   - Это мне весьма и  чрезвычайно приятно,  -  быстро ответил архивариус,
набросил  себе  на  голову  треугольную  солдатскую  шляпу  и,   отстранив
регистратора Геербранда и студента Ансельма,  побежал с большим шумом вниз
по  лестнице,  так что те,  совершенно озадаченные,  стояли и  смотрели на
дверь, которую он с треском захлопнул прямо у них под носом.
   - Совсем  чудной  старик,  -  проговорил наконец регистратор Геербранд.
"Чудной старик!" -  пробормотал студент Ансельм,  чувствуя,  будто ледяной
поток пробежал по его жилам и  превратил его в неподвижную статую.  Но все
гости засмеялись и сказали:
   - Архивариус был сегодня опять в своем особенном настроении; завтра он,
наверно,  будет  тих и кроток и не промолвит ни слова, а будет себе сидеть
за  газетами или смотреть в дымные колечки из своей трубки; на это по надо
обращать внимание!
   "Это правда,  - подумал студент Ансельм, - кто станет обращать внимание
на такие вещи?  Да и не сказал ли архивариус, что ему чрезвычайно приятно,
что я  хочу списывать его манускрипты?  И  потом,  зачем же  в  самом деле
регистратор Геербранд стал ему  на  дороге,  как  раз когда он  хотел идти
домой?  Нет,  нет,  в сущности говоря,  он милый человек,  господин тайный
архивариус Линдгорст, и удивительно щедр; чуден только своими необычайными
оборотами речи.  Но что мне до этого?  Завтра же ровно в  двенадцать часов
пойду  к  нему,  хотя  бы  против  этого  восстали тысячи бронзовых баб  с
яблоками!"


ВИГИЛИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

   Меланхолия студента Ансельма. - Изумрудное зеркало. - Как архивариус
     Линдгорст улетел коршуном и студент Ансельм никого не встретил.

   Спрошу  я  тебя  самого,  благосклонный  читатель, не бывали ли в твоей
жизни  часы,  дни  и даже целые недели, когда все твои обыкновенные дела и
занятия  возбуждали в тебе мучительное неудовольствие, когда все то, что в
другое  время представлялось важным и значительным твоему чувству и мысли,
вдруг  начинало  казаться  пошлым и ничтожным? Ты не знаешь тогда сам, что
делать  и куда обратиться; твою грудь волнует темное чувство, что где-то и
когда-то  должно  быть исполнено какое-то высокое, за круг всякого земного
наслаждения  переходящее  желание, которое дух, словно робкое, в строгости
воспитанное  дитя,  не  решается  высказать,  и в этом томлении по чему-то
неведомому,  что,  как  благоухающая  греза,  всюду  носится  за  тобою  в
прозрачных,  от  пристального  взора  расплывающихся  образах,  -  в  этом
томлении  ты  становишься  нем и глух ко всему, что тебя здесь окружает. С
туманным  взором,  как  безнадежно влюбленный, бродишь ты кругом, и все, о
чем на разные лады хлопочут люди в своей пестрой толкотне, не возбуждает в
тебе ни скорби, ни радости, как будто ты уже не принадлежишь к этому миру.
Если ты когда-нибудь чувствовал себя так, благосклонный читатель, то ты по
собственному  опыту  знаешь  то  состояние,  в  котором  находился студент
Ансельм. Вообще я весьма желаю, благосклонный читатель, чтобы мне и сейчас
уже  удалось  совершенно  живо представить твоим глазам студента Ансельма.
Ибо, в самом деле, за те ночные бдения, во время которых я записываю его в
высшей  степени  странную  историю,  мне придется еще рассказать так много
чудесного,   так   много   такого,  что,  подобно  явившемуся  привидению,
отодвигает  повседневную  жизнь  обыкновенных людей в некую туманную даль,
что я боюсь, как бы ты не перестал под конец верить и в студента Ансельма,
и   в   архивариуса   Линдгорста   и   не  возымел  бы  даже  каких-нибудь
несправедливых  сомнений  относительно конректора Паульмана и регистратора
Геербранда,  несмотря  на то что уж эти-то два почтенных мужа и доселе еще
обитают  в  Дрездене.  Попробуй,  благосклонный  читатель, в том волшебном
царстве, полном удивительных чудес, вызывающих могучими ударами величайшее
блаженство  и  величайший  ужас,  где  строгая  богиня  приподнимает  свое
покрывало,  'так  что  мы  думаем  видеть лицо ее, но часто улыбка сияет в
строгом   взоре,   и   она   насмешливо  дразнит  нас  всякими  волшебными
превращениями и играет с нами, как мать забавляется с любимыми детьми, - в
этом  царстве,  которое дух часто открывает нам, по крайней мере во сне, -
попробуй, говорю я, благосклонный читатель, узнать там давно знакомые лица
и  образы, окружающие тебя в обыкновенной или, как говорится, повседневной
жизни,  и  ты поверишь, что это чудесное царство гораздо ближе к тебе, чем
ты думаешь, чего именно я и желаю от всего сердца и ради чего, собственно,
я  и  рассказываю тебе эту странную историю о студенте Ансельме. Итак, как
сказано,  студент  Ансельм  впал  после вечера, когда он видел архивариуса
Линдгорста, в мечтательную апатию, делавшую его нечувствительным ко всяким
внешним  прикосновениям  обыкновенной  жизни. Он чувствовал, как в глубине
его  существа  шевелилось  что-то неведомое и причиняло ему ту блаженную и
томительную  скорбь,  которая обещает человеку другое, высшее бытие. Лучше
всего  ему  было,  когда  он  мог  один бродить по лугам и рощам и, как бы
оторвавшись  ото  всего,  что приковывало его к жалкой жизни, мог находить
самого   себя  в  созерцании  тех  образов,  которые  поднимались  из  его
внутренней глубины. И вот однажды случилось, что он, возвращаясь с далекой
прогулки,  проходил  мимо того замечательного бузинного куста, под которым
он,  как  бы  под  действием  неких  чар,  видел  так  много чудесного: он
почувствовал  удивительное  влечение к зеленому родному местечку на траве;
но едва он на него сел, как все, что он тогда созерцал в небесном восторге
и  что как бы чуждою силою было вытеснено из его души, снова представилось
ему  в  живейших красках, будто он это вторично видел. Даже еще яснее, чем
тогда,   стало   для   него,   что  прелестные  синие  глазки  принадлежат
золотисто-зеленой  змейке, извивавшейся в середине бузинного дерева, и что
в изгибах ее стройного тела должны были сверкать все те чудные хрустальные
звуки, которые наполняли его блаженством и восторгом. И так же, как тогда,
в  день  вознесения,  обнял  он  бузинное дерево и стал кричать внутрь его
ветвей:  "Ах!  еще  раз  только мелькни, и взвейся, и закачайся на ветвях,
дорогая зеленая змейка, чтобы я мог увидеть тебя... Еще раз только взгляни
на  меня  своими  прелестными  глазками!..  Ах!  я люблю тебя и погибну от
печали  и  скорби, если ты не вернешься!" Но все было тихо и глухо, и, как
тогда,  совершенно невнятно шумела бузина своими ветвями и листами. Однако
студенту  Ансельму казалось, что он теперь знает, что шевелится и движется
внутри  его,  что  так  разрывает его грудь болью и бесконечным томлением.