"Это  то,  -  сказал  он самому себе, - что я тебя всецело, всей душой, до
смерти люблю, чудная золотая змейка; что я не могу без тебя жить и погибну
в  безнадежном  страдании,  если  я не увижу тебя снова и не буду обладать
тобою как возлюбленною моего сердца... Но я знаю, ты будешь моя, - и тогда
исполнится  все,  что  обещали  мне  дивные сны из другого, высшего мира".
Итак,  студент  Ансельм  каждый вечер, когда солнце рассыпало по верхушкам
деревьев  свои  золотые  искры,  ходил под бузину и взывал из глубины души
самым  жалостным  голосом  к ветвям и листьям и звал дорогую возлюбленную,
золотисто-зеленую  змейку.  Однажды,  когда он, по обыкновению, предавался
этому занятию, вдруг перед ним явился длинный, худой человек, завернутый в
широкий  светлосерый  плащ,  и,  сверкая на него своими большими огненными
глазами, закричал:
   - Гей,  гей!  Что это там такое хныкает и визжит?  Эй!  эй!  да это тот
самый господин Ансельм, что хочет списывать мои манускрипты!
   Студент  Ансельм  немало испугался этого могучего голоса, потому что он
узнал  в  нем  тот самый голос, который тогда, в день вознесения, неведомо
откуда  закричал:  "Эй,  эй!  что  там  за шум, что там за толки?" - и так
далее. От изумления и испуга он не мог произнести ни слова.
   - Ну,  что же с вами такое,  господин Ансельм?  -  продолжал архивариус
Линдгорст (человек в светло-сером плаще был не кто иной). - Чего вы хотите
от  бузинного дерева и  почему вы  не приходите ко мне,  чтобы начать вашу
работу?
   И  действительно,  студент  Ансельм не  мог  еще  принудить себя  снова
посетить архивариуса в  его доме,  несмотря на свое мужественное решение в
тот вечер в кофейне.  Но в это мгновение,  когда его прекрасные грозы были
нарушены,  и  притом тем же самым враждебным голосом,  который уже и тогда
похитил у него возлюбленную,  им овладело какое-то отчаяние, и он неистово
разразился:
   - Считайте меня  хоть за  сумасшедшего,  господин архивариус,  мне  это
совершенно все равно,  но  здесь,  на этом дереве,  я  видел в  вознесение
золотисто-зеленую змейку,  -  ах!  вечную возлюбленную моей  души,  и  она
говорила  со  мною  чудными  кристальными звуками;  но  вы,  вы,  господин
архивариус, закричали и загремели так ужасно над водою.
   - Неужели,  мой  милейший?  -  прервал его архивариус Линдгорст,  нюхая
табак с совершенно особенной улыбкой.
   Студент Ансельм почувствовал,  как его сердце облегчилось,  едва только
ему удалось заговорить о том удивительном приключении, и ему казалось, что
он совершенно справедливо обвинял архивариуса, как будто это действительно
он откуда-то гремел в тот вечер. Он собрался с духом и сказал:
   - Ну,  так я расскажу вам все роковое происшествие того вечера, а затем
вы  можете говорить,  делать и  думать обо  мне  все что угодно.  -  И  он
рассказал все удивительные события, начиная с той несчастной минуты, когда
он толкнул яблочную корзину,  и до исчезновения в воде трех золотых змеек,
и как его потом все считали пьяным или сумасшедшим.  - Все это, - заключил
студент Ансельм,  -  я  действительно видел,  и  глубоко в  моей груди еще
раздаются ясные  отзвуки  милых  голосов,  которые говорили со  мною;  это
отнюдь не был сон,  и,  пока я не умру от любви и желания, я буду верить в
золотисто-зеленых змеек,  хотя  я  по  вашей  усмешке,  почтенный господин
архивариус,   ясно  вижу,   что  вы  именно  этих  змеек  считаете  только
произведением моего чересчур разгоряченного воображения.
   -   Нисколько,  -  возразил  архивариус  с  величайшим  спокойствием  и
хладнокровием,  -  золотисто-зеленые змейки, которых вы, господин Ансельм,
видели  в кусте бузины, были мои три дочери, и теперь совершенно ясно, что
вы  порядком-таки влюбились в синие глаза младшей, Серпентины. Я, впрочем,
знал  это еще тогда, в вознесенье, и так как мне дома за работой надоел их
звон  и  шум,  то я крикнул шалуньям, что пора возвращаться домой, так как
солнце уже зашло и они довольно напелись и напились лучей.
   Студент Ансельм принял это  так,  как будто ему только сказали в  ясных
словах то,  что  он  уже  давно сам  чувствовал",  и,  хотя ему  тотчас же
показалось,  что  бузинный куст,  стена и  лужайка и  все  предметы кругом
начали слегка вертеться,  тем не менее он собрался с силами и хотел что-то
сказать,  но  архивариус не  дал  ему говорить:  быстро сняв с  левой руки
перчатку  и  поднеся  к  глазам  студента  перстень с  драгоценным камнем,
сверкавшим удивительными искрами и огнями, он сказал:
   - Смотрите сюда,  дорогой господин Ансельм, и то, что вы увидите, может
доставить вам удовольствие.
   Студент Ансельм посмотрел, и - о, чудо! - из драгоценного камня, как из
горящего  фокуса,  выходили во  все  стороны  лучи,  которые,  соединяясь,
составляли блестящее  хрустальное зеркало,  а  в  этом  зеркале,  всячески
извиваясь, то убегая друг от друга, то опять сплетаясь вместе, танцевали и
прыгали  три  золотисто-зеленые  змейки.  И  когда  гибкие,  тысячами искр
сверкающие  тела  касались  друг  друга,   тогда  звучали  дивные  аккорды
хрустальных колокольчиков и средняя змейка протягивала с тоскою и желанием
свою головку и  синие глаза говорили:  "Знаешь ли ты меня?  Веришь ли ты в
меня, Ансельм? Только в вере есть любовь - можешь ли ты любить?"
   - О  Серпентина,  Серпентина!  -  закричал студент  Ансельм в  безумном
восторге;  но  архивариус  Линдгорст  быстро  дунул  на  зеркало,  лучи  с
электрическим треском опять  вошли в  фокус,  и  на  руке  сверкнул только
маленький изумруд, на который архивариус натянул перчатку.