Княгиня присела на лавку, опустила голову, на колыбель, и слезы поли-
лись у нее. Плачет, и сама шепчет:
   - Вот уж с большого-то ума.
   И такою жалостью залюбила сына, что душа ее поднялась, окутала  колы-
бель, прильнула к спящему, а тело оцепенело. На  молодую  княгиню  напал
глубокий, непробудный сон.
   И не услышала она, как вдруг начали кричать птицы, садясь  на  крышу:
"Проснись, проснись", как завыли, заскулили собаки  по  всему  городищу,
захлопали ставни, побежал куда-то народ, как у всех четырех ворот забили
в медные доски, и пошла тревога: "На стены, на стены!"
   Большое тусклое, красное солнце поднялось в клубах тумана, и народ со
стен, дети, старики, - увидали великую силу людей, малых ростом, с рыжи-
ми космами, в шкурах: Чудь белоглазую. Пробиралась Чудь от дерева к  де-
реву, окружала городище, махала дубинками и с того  берега  плыла  через
реку, как собаки.
   - На стены, на стены! - звали старики, тащили на раскаты бревна, кам-
ни, в колодах горячую воду.
   - Чудь идет, Чудь идет! - выли бабы, мечась, хороня ребят в клети,  в
погреба, зарывали в солому.
   А Чудь уже лезла через тын, карабкалась на раскаты, визжала. В замко-
вую башню-детинец кидала стрелы, камни, паклю горящую. И задымился  угол
у башни, и закричали:
   - Огонь! Лихо нам!
   Били с раскатов Чудь, долбили по башкам, порошили песком в глаза, об-
ливали варом, пыряли шестами. А те только орали  шибче.  Лезли,  падали,
опять лезли, как черви. Да и где было  справиться  с  белоглазыми  одним
старикам да малолеткам. Одолел враг, добрался до раскатов. Покидали  за-
щитников, и разбежалась Чудь по городу, и начался другой клич - бабий  и
детский.
   Потоптали в ту пору побили много народа, остальных погнали  за  стены
на луг. Рвали на бабах рубахи. Было горе.
   С четырех концов пылал Крутояр, брошенный на поток.  Из  огня  тащили
одежду, птиц, поросят, малых детей. Ярилась Чудь. Многие сами  погорели,
волоса попалили. И добрались до княжьего терема.
   Но высок был тын кругом и ворота крепки. Ударили в них бревном  -  не
поддались. А головни, искры, солому так и крутило, обдавало  жарким  ды-
мом. И занялся терем, задымил.
   Тогда с долгим стоном пробудилась княгиня Наталья, повела очами, дико
ей стало, кинулась к окну - дым в лицо пахнул, глаза выел. Схватила кня-
жича, прикрыла его платком: "Заряслав, сын милый, спи, спи, батюшка",  -
и выбежала на крыльцо и обмерла.
   Внизу трещало, било пламя, дымили крыльца, занимался огонь  под  кры-
шей. А кругом все маковки, крыши, избы, шатры - в огне. Дым бьет  высоко
и стелется над Днепром. И еще видит княгиня - над тыном поднялись  плос-
кие рыла, кажут на нее, скалятся.
   И было ей тошно от смертного часа. Заряслав забился на руках,  запла-
кал, рвет с лица покрывало. В спину дунуло жаром. И у княгини  захватило
дух, стало горячо на душе. Подняла она сына, положила руки его  на  одно
плечо свое, на другое ноги, вдохнула в последний раз запах милый и чело-
веческий и кинулась с высокого терема. И убилась! И мертвыми руками  все
еще держала Заряслава, не дала ему коснуться земли.  Наскочили  чудинцы,
вырвали княжича, понесли на луг, пялили зенки на мальчика, кукиши совали
ему, а не тронули, чтобы живым отнести к жрецу своему в Чудь, на озеро.
   Легкою бабочкою вылетела душа княгини Натальи из  разбитого  тела.  И
раскрытые ее глаза, еще подернутые мукой, озираясь, видели голубой свет,
переливающийся, живой и животворящий. Радостней, радостней, выше  стано-
вилось душе. Чаще, зорче глядели глаза. И вот слышимы стали звуки,  зво-
ны, шумы, звенения, глухие раскаты, грохоты. Трепетал весь свет в бездне
бездн. Роились в нем водянистые пузыри, отсвечивали  радужно  иззвуча  и
звеня, сливались в вихри, бродили столпами.
   И вот уже трепещет душа. Нестерпимо глазам от сияния,  от  радостного
ужаса: покрывая все звуки, весь свет, по всей широте шумит весенним гро-
мом голос: "Да будет жизнь во имя мое".
   Так мчится к господу светлая душа княгини Натальи. Но чем  ближе  ей,
слаще, радостней - тем пронзительней боль,  как  жало  невынутое.  Зачем
боль? О чем память? И глубже входит  жало,  и  тяжелеет  душа,  глохнет,
слепнет, и глаза снова подергиваются смертной любовной пеленой. На землю
опускается душа княгини, на пепелище. Как жернов - любовь. Где Заряслав?
Где сын милый?
   Белоглазая Чудь возвращалась на свое озеро без троп и следов, -  ско-
рее бы только ноги унести. Волокли добычу.  Гнали  полонянок  с  детьми.
Княжича тащили в плетеном пещуре. Шли день, и ночь, и еще день, и наста-
ла вторая ночь - темная. Погони теперь не страшно,  и  Чудь  полегла  во
мху, запалила костры от диких собак, что, учуяв поживу, подвывали по за-
рослям.
   Колдун, старикашка гнусный, залез в горелый пень, бормотал  заклятья.
Кишмя здесь кишела нежить и нечисть, хоронилась за  стволы,  кидалась  в
траву, попискивала, поерзывала. То чиркнет глазом, то лапой тронет, а то
уйдет колом в землю, а вынырнет в омуте, посреди  болота,  состроит  па-
кость и начнет хмыкать, хихикать.
   Не любила Чудь смеха и шуток таких. Молчали, мясо вяленое ели,  осте-
регались. Полонянки давно уж плакать перестали, вволю приняли горя. Один
Заряслав спал спокойно в пещуре: тепло укрыла его княгиня Наталья  слад-
ким сном.