К вечеру вернулся с леденцами. Русалка схватила в горсть  леденцов  -
да в рот, так все и съела, а наевшись, заснула...
   Кот сидел на краю  печки,  злой,  урчал.  Приходит  к  деду  внучонок
Федька, говорит:
   - Сплети, дед, мочальный кнут...
   Отказать нельзя. Принялся дед кнут  вить,  хоть  и  не  забавно,  как
раньше бывало.
   Глаза старые, за всем не углядишь, а Федька на печку да к решету.
   - Деда, а деда, что это? - кричит Федька и тянет русалку за  хвост...
Она кричит, руками хватается за кирпичи.
   - Ах ты озорник! - никогда так не сердился дед Семен; отнял  русалку,
погладил, а Федьку мочальным кнутом: - Не балуй, не балуй...
   Басом ревел Федька:
   - Никогда к тебе не приду...
   - И не надо.
   Замкнулся дед, никого в избу не пускал, ходил мрачный. А мрачнее деда
- старый рыжий кот...
   - Ох, недоброе, кот, задумал, - говорил дед.
   Кот молчал. А русалка просыпалась, клянчила то леденцов, то  янтарную
нитку. Или еще выдумала:
   - Хочу самоцветных камушков, хочу наряжаться.
   Нечего делать - продал дед лошадь, принес из города сундучок камушков
и янтарную нитку.
   - Поиграй, поиграй, золотая, посмейся.
   Утром солнце на печь глядело, сидела русалка, свесив зеленый  плес  с
печи, пересыпала камушки из ладони в ладонь, смеялась.
   Дед улыбался в густые усы, думал: "Век бы на нее просмотрел".
   А кот ходил по пустому хлеву и мяукал хриплым мявом, словно детей хо-
ронил. Потом прокрался в избу. Шерсть дыбом, глаза дикие.
   Дед лавку мыл; солнце поднималось, уходило из избы...
   - Дед, дед! - закричала русалка. - Разбери крышу, чтобы  солнце  весь
день на меня светило.
   Не успел дед повернуться, а кот боком махнул на печь, повалил  русал-
ку, искал усатой мордой тонкое горло.
   Забилась русалка, вывертывается. Дед на печь, оттащил кота.
   - Удуши кота, удуши кота, - плачет русалка.
   - Кота-то удушить? - говорит дед. - Старого!..
   - Он меня съест.
   Скрутил дед тонкую бечевку, помазал салом, взял кота, пошел в хлев.
   Бечевку через балку перекинул, надел на кота петлю.
   - Прощай, старичок...
   Кот молчал, зажмурил глаза. Ключ от хлева дед бросил в колодезь.
   А русалка долго на этот раз спала: должно быть, с перепугу.
   Прошла зима. Река разломала лед, два раза прорывала  плотину,  насилу
успокоилась.
   Зазеленела на буграх куриная слепота, запахло березами, и  девушки  у
реки играли в горелки, пели песни.
   Дед Семен окно раскрыл; пахучий, звонкий от песен  ветер  ворвался  в
низкую избу.
   Молча соскочила с печи русалка, поднялась на руках.
   Глядит в окно, не сморгнет, высоко дышит грудь.
   - Дед, дед, возьми меня: я к девушкам хочу.
   - Как же мы пойдем, засмеют они нас.
   - Я хочу, возьми меня. - Натерла глаза и заплакала.
   Дед смекнул. Положил русалку за пазуху, пошел на выгон,  где  девушки
хоровод водили.
   - Посмотрите-ка, - закричали девушки, - старый приплелся!..
   Дед было барахтаться... Ничего не помогло - кричат, смеются, за боро-
ду тянут. От песней, от смеха закружилась стариковская голова.
   А солнышко золотое, ветер степной... И за самое сердце укусила зубами
русалка старого деда, - впилась...
   Замотал дед головой да - к речке бегом бежать... А русалка  просунула
пальцы под ребра, раздвинула, вцепилась зубами еще раз.  Заревел  дед  и
пал с крутого берега в омут.
   С тех пор по ночам выходит из омута, стоит над водой седая его  голо-
ва, мучаясь, открывает рот.
   Да мало что наплести можно про старого деда!
 
 
   ИВАН ДА МАРЬЯ
 
   Десятая неделя после пасхи - купальские дни. Солнце самый  пуп  земли
печет, и зацветает дивная Полынь-трава. В озера, на самое  зеленое  дно,
под коряги подводные, под водоросли глядит огненное солнце.
   Негде упрятаться русалкам-мавкам, и в тихие  вечера,  в  лунные  ночи
уходят они из вод озерных и хоронятся в деревьях, и зовут их тогда  дре-
вяницами.
   Это присказка, а сказка вот какая.  Жили-были  брат  Иван  да  сестра
Марья в избенке на берегу озера.
   Озеро тихое, а слава о нем дурная: водяной шалит. Встанет над  озером
месяц, начнут булькать да ухать в камышиных заводях, захлюпают  по  воде
словно вальками, и выкатит из камышей на дубовой коряге водяной, на  го-
лове колпак, тиной обмотан. Увидишь, прячься - под воду утянет.
   Строго брат Иван наказывал сестре Марье:
   - Отлучусь я, так ты после сумерек из хаты - ни ногой, песни  не  пой
над озерной водой, сиди смирно, тихо, как мыши сидят...
   - Слушаю, братец! - говорит Марья.
   Ушел Иван в лес. Скучно стало Марье одной за станком сидеть;  облоко-
тилась она и запела:
   Где ты, месяц золотой? -
   Ходит месяц над водой, -
   В глыбко озеро взглянул,
   В темных водах утонул.
   Вдруг стукнуло в ставню.
   - Кто тут?
   - Выдь к нам, выдь к нам, - говорят за ставней тонкие голоса.
   Выбежала Марья и ахнула. От озера до хаты - хороводы русалочьи.
   Русалки-мавки взялись за руки, кружатся, смеются, играют.
   Всплеснула Марья ладошами. Куда тут! - обступили ее мавки, венок  на-
дели...
   - К нам, к нам в хоровод, ты краше всех, будь наша  царица.  -  Взяли
Марью за руки и закружились.
   Вдруг из камыша вылезла синяя, раздутая голова в колпаке.
   - Здравствуй, Марья, - захрипел водяной, - давно я тебя поджидал... -
И потянулся к ней лапами...