1

    Федор Кузьмич Сологуб.
    Капли крови (Навьи чары)


 Роман  "Капли крови"  ("Навьи  чары") - первая часть трилогии "Творимая
легенда". Источник - "Капли крови", избранная проза, Центурион, Интерпакс
 OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)




ГЛАВА ПЕРВАЯ

 Беру кусок жизни, грубой и  бедной, и творю из него сладостную легенду,
ибо я - поэт. Косней во тьме, тусклая, бытовая, или  бушуй яростным пожаром,
-  над  тобою,  жизнь,  я,  поэт,  воздвигну   творимую  мною   легенду   об
очаровательном и прекрасном.
 В спутанной зависимости событий случайно всякое начало. Но лучше начать
с того, что и в земных переживаниях прекрасно, или хотя бы только красиво  и
приятно. Прекрасны тело, молодость и веселость в человеке, - прекрасны вода,
свет и лето в природе.
 Было лето, стоял светлый, знойный  полдень, и на реку Скородень  падали
тяжелые  взоры пламенного Змея. Вода,  свет и лето сияли и радовались, сияли
солнцем  и простором,  радовались  одному ветру,  веющему из страны далекой,
многим птицам, и двум обнаженным девам.
 Две сестры,  Елисавета и  Елена, купались в реке Скородени. И солнце, и
вода были веселы, потому что две девы были  прекрасны, и были  наги. И обоим
девушкам  было  весело,  прохладно,  и  хотелось двигаться,  и  смеяться,  и
болтать, и шутить. Они говорили о человеке, который волновал их воображение.
 Девушки  были  дочери  богатого  помещика.  Место,  где  они  купались,
примыкало к обширному, старому саду их усадьбы. Может быть, им было особенно
приятно купаться в этой реке потому, что они чувствовали себя госпожами этих
быстротекущих вод и песчаных отмелей под их быстрыми ногами. И они плавали и
смеялись в  этой реке с  уверенностью и свободою прирожденных владетельниц и
господ.  Никто   не   знает  пределов  своего  господства,  -   но  блаженны
утверждающие свое обладание, свою власть!
 Они плавали вдоль и поперек реки,  состязаясь одна с другой в искусстве
плавать и нырять. Их  тела, погруженные в воду, представляли  восхитительное
зрелище  для  того, кто смотрел бы  на них из сада,  со скамейки  на высоком
берегу,  любуясь  игрою  мускулов  под  их  тонкою,   эластичною   кожею.  В
телесно-желтом жемчуге их тел тонули розовые тоны. Но розы  побеждали на  их
лицах, и на тех частях тела, которые бывали часто открыты.
 Берег против  усадьбы был отлогий. Росли кое-где кусты,  за ними далеко
простирались нивы, и на краю земли и неба виднелись далекие избы подгородной
деревни. Крестьянские мальчики проходили порою по берегу. Они не смотрели на
купающихся барышень. Гимназист, пришедший издалека, с другого  конца города,
сидел  на  корточках за кустами.  Он  называл  себя телятиною:  не  захватил
фотографического  аппарата.  Но,  утешая  себя, он думал: "Завтра непременно
возьму".
 Гимназист поспешно глянул  на часы, -  заметить,  в  какое именно время
девицы  выходят  сюда купаться.  Он знал  девиц, бывал  в  их  доме у своего
товарища,  их  родственника.  Теперь  младшая, Елена,  нравилась ему больше:
пухленькая, веселенькая,  беленькая, румяненькая, ручки и ножки маленькие. В
старшей, Елисавете, ему не нравились руки и ноги, - они казались ему слишком
большими,  красными.  И  лицо  очень красное,  очень загорелое, и  вся очень
большая.
 "Ну, ничего, - думал он, - зато она стройная, этого нельзя отнять".
 Около года прошло с той поры, как в городе Скородож поселился отставной
приват-доцент, доктор химии, Георгий  Сергеевич Триродов. О нем в  городе  с
первых же дней говорили много, и больше несочувственно. Неудивительно, что и
две  розово-желтые  черноволосые  девушки  в  воде говорили о  нем  же.  Они
плескались водою, подымали ногами жемчужные и алмазные брызги, и говорили.
 - Как  все  это неясно!  -  сказала  младшая сестра, Елена. - Никто  не
знает, откуда  его состояние, и что он  там делает в своем доме, и зачем ему
эта детская колония. Слухи какие-то странные ходят. Неясно, право.
 Эти  Еленины  слова напомнили Елисавете статью,  которую  она читала на
днях в московском философском журнале. У Елисаветы была  хорошая память. Она
сказала, припоминая:
 - В нашем  мире не может воцариться разум, не может  быть устранено все
неясное.
 Она хотела припоминать дальше, но вспомнила вдруг, что для Елены это не
будет  занимательно,  вздохнула  и  замолчала.  Елена  взглянула  на  нее  с
выражением привычного любования и преклонения, и сказала:
 - Когда  так светло,  хочется, чтобы и все было ясно, как здесь, вокруг
нас.
 - А  здесь разве ясно?  - возразила  Елисавета. -  Солнце слепит глаза,
вода горит и блещет, и в этом бешено-ярком мире  мы даже не знаем,  нет ли в
двух шагах от нас кого-нибудь, кто за нами подсматривает.
 Сестры в это время стояли, отдыхая, по  грудь в воде, у лугового берега
Скородени. Гимназист  на корточках  за кустом  услышал Елисаветины слова. Он
похолодел  от смущения,  и  на  четвереньках пустился меж  кустами  от реки,
забрался в рожь, застыл на меже, и притворился, что  отдыхает, что даже и не
знает, где река. Но никто не замечал его, словно его и не было.
 Гимназист  посидел и  пошел  домой  с  неясным чувством  разочарования,
обиды, недоумения. Почему-то особенно  обидно было  ему думать, что для двух
купальщиц он был только предполагаемою возможностью, тем, чего на самом деле
не было.