Джек Лондон.
        Рожденная в ночи


----------------------------------------------------------------------------
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------

        "РОЖДЕННАЯ В НОЧИ"

     Перевод Н. Емельянниковой

     Вечер был жаркий, какие не часто выдаются даже  в  Сан-Франциско,  и  в
раскрытые окна старинного клуба Алта-Иньо  проникал  далекий  и  глухой  шум
улиц. Разговор зашел о законах против взяточничества, о том, что если его не
пресекут,  то,  по  всем  признакам,  город  будет  наводнен  преступниками.
Приводились всевозможные примеры человеческой низости,  злобы,  нравственной
испорченности. Под конец кто-то вспомнил о вчерашнем  происшествии,  и  было
произнесено имя О'Брайена, популярного молодого  боксера,  накануне  вечером
убитого на ринге. Это имя сразу  словно  внесло  свежую  струю  в  атмосферу
комнаты. О'Брайен был целомудренный юноша, идеалист. Он не пил, не курил, не
сквернословил и был прекрасен, как молодой бог. Он  даже  на  ринг  носил  с
собой молитвенник. Молитвенник этот нашли в его уборной, в кармане пальто...
после его смерти.
     Он был воплощением  юности,  чистой,  здоровой,  ничем  не  запятнанной
юности, к которой с восторгом взывают люди, когда они уже ее  утратили  и  к
ним подкрадывается старость. И в этот вечер мы так усиленно взывали  к  ней,
что пришла Мечта и на время увлекла нас в мир  романтики,  далеко  от  этого
города, сердито шумевшего за окном. Такое настроение  отчасти  было  навеяно
отрывками из Торо, которые вздумал прочесть нам Бардуэл.  Однако  не  он,  а
лысый  и  обрюзгший  Трифден  предстал  перед  нами  в  этот  вечер  в  роли
романтического героя. Слушая его рассказ, мы сперва спрашивали себя, сколько
же стаканов виски он поглотил после обеда, но скоро забыли и думать об этом.
     - Случилось это в тысяча восемьсот девяносто  восьмом  году,  мне  было
тогда тридцать пять лет,  -  начал  Трифден.  -  Знаю,  вы  сейчас  мысленно
подсчитываете... Ну что ж, от правды не уйдешь - мне сорок семь,  а  на  вид
можно дать на десять лет больше, и доктора говорят... ну, да  к  черту  всех
докторов!
     Он поднял высокий бокал к губам и пил медленно, чтобы успокоиться.
     - Но я был молод... когда-то. Да, двенадцать лет назад на голове у меня
была не лысина,  а  густая  шевелюра,  я  был  крепкий  парень,  стройный  и
подтянутый, как спортсмен, и самый долгий день казался мне слишком коротким.
Ты же помнишь, Милнер, мы с тобой давно знакомы. Ну, скажи, разве я  не  был
молодцом хоть куда?
     Милнер кивнул головой. Он, как и Трифден, был горным инженером  и  тоже
сколотил себе состояние в Клондайке.
     - Ты прав, старик, -  сказал  Милнер.  -  Никогда  не  забуду,  как  ты
разделался с лесорубами в тот вечер, когда какой-то корреспондентишка затеял
скандал. В то время Слэвин был  в  отъезде,  -  пояснил  он  нам,  -  и  его
управляющий натравил своих людей на Трифдена.
     - А полюбуйтесь на меня сейчас, - с горечью сказал Трифден. -  Вот  что
сделала со мной золотая лихорадка. У меня Бог знает сколько миллионов,  а  в
душе - пустота и в жилах ни капли горячей  красной  крови.  Я  теперь  вроде
медузы - огромная студенистая масса протоплазмы... Брр!
     Голос его оборвался, и он для утешения снова отхлебнул из стакана.
     - В те дни женщины заглядывались на меня. На улице  они  оборачивались,
чтобы взглянуть еще раз. Странно, что я так и не женился...  Все  из-за  той
девушки... О ней-то я и хотел вам рассказать. Я встретил ее за тысячу миль -
а то и еще дальше  -  от  всех  мест,  где  живут  белые  люди.  И  это  она
процитировала мне те самые строки Торо, которые только что читал Бардуэл,  -
о богах, рожденных при свете дня, и богах, рожденных в ночи.
     Это было после того, как я обосновался на Голстеде, не подозревая даже,
каким золотым дном  окажется  этот  ручей.  Я  отправился  на  восток  через
Скалистые Горы к Большому Невольничьему озеру. На севере Скалистые  Горы  не
просто горный кряж: это рубеж, стена, за которую  не  проникнешь.  В  старые
времена бродячие охотники изредка переходили эти горы, но большинство  таких
смельчаков погибало в пути. Именно потому, что это считалось трудным  делом,
я и взялся за него. Таким переходом мог гордиться любой. Я и сейчас  горжусь
им больше, чем всем, сделанным мною в жизни.
     Я очутился в неведомой стране. Ее огромные пространства  еще  никем  не
были исследованы. Здесь никогда не ступала нога белого человека, а индейские
племена пребывали почти в таком же первобытном состоянии, как  десять  тысяч
лет назад... Я говорю - почти, так как они уже и тогда  изредка  вступали  в
торговые сношения  с  белыми.  Времяот  времени  отдельные  группы  индейцев
переходили горы с этой целью. Но даже Компании Гудзонова залива  не  удалось
добраться до их стоянок и прибрать их к рукам.
     Теперь о девушке. Я поднимался вверх по  ручью,  который  в  Калифорнии
считался бы рекой, ручью безыменному и не  нанесенному  ни  на  одну  карту.
Вокруг  расстилалась  прекрасная  долина,  то  замкнутая  высокими   стенами
каньонов, то открытая. Трава на пастбищах была почти  в  человеческий  рост,
луга пестрели цветами, там и сям высились кроны  великолепных  старых  елей.