Генри Райдер Хаггард.
        Суд фараонов

     Глава I

     Ученые,  -- или,  по  крайней мере, некоторые из  них,  так как  не все
ученые  единодушны, --  убеждены, будто они знают все, что  следует  знать о
человеке, включая,  разумеется, и женщину. Они проследили его происхождение,
показали нам,  как изменились его  кости  и  форма  тела, как  под  влиянием
потребностей  и страстей по­степенно развивался  его ум, вначале стоявший на
очень низкой ступени.  И в заключение они наглядно доказали, что  в человеке
нет ничего такого, чего нельзя было бы объяснить на анатомическом столе, что
его  упования на загробную жизнь коренятся в  страхе смерти или, как говорят
другие,  в  боязни  грозы  и землетрясения;  что  его  связь  с  прошлым  --
просто-напросто  унаследованная  память о  дальних  предках,  живших в  этом
прошлом, может быть, миллионы лет назад, и все, что есть в нем благородного,
только лак, нанесен­ный  на  него цивилизацией, а все дурное и низкое должно
быть  при­писано  заложенным  в нем первобытным инстинктам. Одним словом, по
мнению  ученых,  человек --  животное,  которое,  как и все прочие,  всецело
зависит  от  той среды, где он живет, и даже окраску  свою принимает от нее.
Это -- факты,  говорят  ученые (или, по крайней мере,  некоторые  из них), а
остальное -- ерунда.
     Временами мы  склонны соглашаться  с  этими мудрецами,  осо­бенно после
того,  как  прослушаем у  кого-нибудь из  них  курс  лекций.  А затем  может
случиться,  что  виденное  или  испытанное  лично  нами  заставит нас  снова
задуматься  и пробудит в нас прежние  сомнения,  божественные сомнения, и  с
ними еще более сладкую надежду на то, что, кроме этой, есть иная жизнь.
     А вдруг, думается  нам, человек все-таки больше, чем  животное? А может
быть, он помнит самое отдаленное  прошлое и способен  заглядывать в будущее,
не менее  далекое? Может быть, это не  мечта,  а правда,  и он действительно
обладает бессмертной душой, способ­ной проявиться  в  той  или иной форме; и
душа эта может спать века, но, несмотря на то, спит она или  бодрствует, она
остается сама собой, неизменной и неразрушимой.
     Один  случай из жизни  мистера Джеймса Эбенезера  Смита  мог  бы многих
навести  на  такие  размышления,  будь  этот  случай  им  зна­ком   во  всех
подробностях, чего, однако, насколько мне известно, не произошло. Ибо мистер
Смит был из тех людей,  которые умеют молчать. И  все же, несомненно, случай
этот заставил крепко призадуматься  одного человека -- именно того, с кем он
приключился. Джеймс Эбенезер Смит и до сих пор все думает о  нем и не  может
себе толком объяснить его.
     Дж. Э. Смит родился в почтенной семье и получил хорошее вос­питание. Он
был недурен собой и в колледже  считался подающим надежды юношей, но, прежде
чем  он получил  диплом,  с  ним  случи­лась неприятность,  о которой  здесь
незачем распространяться,  и он был выброшен, так сказать, на  мостовую, без
друзей и без  гроша в кармане. То есть  нельзя  сказать, чтобы  уж вовсе без
друзей,  так  как у  него был крестный, коммерсант, в  честь которого  его и
назвали Эбенезером. К  нему-то  и обратился  Смит, чувствуя, что  тот обязан
как-нибудь  вознаградить его  за то ужасное  имя, которым  его наде­лили при
крещении.
     До  известной  степени Эбенезер-старший признавал  это обсто­ятельство.
Никакого геройского подвига он не совершил, но все же нашел своему крестнику
местечко клерка  в  банке, где был одним  из директоров,  -- скромное  место
писца, не более. И еще, когда год спустя он умер, крестнику осталось от него
сто фунтов, как гово­рится, на траурное кольцо.
     Смит, человек практичный, вместо того чтобы купить это коль­цо,  совсем
ему не нужное, вложил  сто фунтов в рискованную, но многообещающую  биржевую
спекуляцию. Случилось так, что дей­ствия его были верны  -- он не прогадал и
вместо одного таланта получил обратно десять. Он повторил опыт, и опять-таки
успешно,  так   как   по  своему   положению   он  мог  иметь   сведения  из
первоисточ­ника.  К   тридцати  годам  Смит   оказался   обладателем  целого
состоя­ния   в  двадцать  пять  с   лишним  тысяч  фунтов.   И   тогда  (это
свиде­тельствует о том, каким он  был умным и практичным человеком) перестал
спекулировать,  поместив  свои деньги так,  чтоб они  давали ему, при полной
безопасности капитала, верных четыре процента годовых.
     К  этому  времени Смит уже значительно преуспел на  службе, правда он и
сейчас оставался клерком, но уже с  жалованьем в четы­реста фунтов в год и с
надеждами на повышение оклада. Короче говоря, положение его было таково, что
он мог бы и  жениться, если бы только  пожелал. Но случилось так, что он  не
захотел  -- может быть, потому, что,  за  неимением друзей и  знакомств,  не
встретил  на  своем  жизненном  пути  ни  одной   женщины,  которая  бы  ему
по­нравилась, а может быть, и по другой причине.
     Застенчивый и  сдержанный, он  не  доверял людям  и  никому о  себе  не
рассказывал.  Никто, даже его начальство в банке,  не подозре­вали,  что  он
человек со средствами;  никто у него не бывал -- знали  только, что он живет
где-то  возле Путной; он  не был членом ни одного клуба  и не имел ни одного
близкого  приятеля.  Удар, нанесен­ный ему жизнью  в  ранней юности,  грубое
обращение  и  щелчки,  испытанные  им  однажды,  так  глубоко  запали  в его
чувствительную  душу,  что он  никогда уже больше не искал  близости с  себе
подоб­ными. Еще  молодой  годами,  он,  в  сущности, жил совсем,  как старый
холостяк.