Владимир Cолоухин.
 Последняя ступень
                       (Исповедь вашего современника)


                                 ОТ АВТОРА


     Эта книга написана -- страшно сказать -- в 1976 году, то есть в то
время, которое потом назвали "застойным". Можно сказать и по-другому: это
было мертво-стабильное время, никаких перемен, никаких даже шевелений в
сторону перемен не предвиделось и даже не предчувствовалось.
Конечно, все понимали, что быстро стареющий Брежнев рано или поздно уйдет,
но он был окружен такой сплоченной группой соратников (сообщников), что
даль не проглядывалась даже на две-три фигуры вперед. Ну, уйдет Брежнев, но
ведь рядом с ним Андропов, Черненко, Суслов, Гришин, Громыко, Устинов,
Щелоков... Непробиваемая толща кадров, готовых занять место Генсека и
удерживать существующую стабильность, то есть застой. И потом эти взаимные
аэродромные чмокания-целования с Живковым, Чаушеску, Кадаром, Гереком...
Надеяться было не на что.
А я в начале шестидесятых годов начал прозревать или, точнее сказать,
прозрел. Как и почему это получилось -- об этом и книга. Прозрение процесс
необратимый. В слепых можно ходить хоть сто лет, но, раз увидев, нарочно
уже не ослепнешь. Разве что зажмуриваться, да и то от увиденного не уйдешь.

И вот я стал писать книгу о том, как я прозрел, о том, что я увидел и
понял.
Тут совпало несколько дополнительных обстоятельств, которые тоже сыграли
свою роль.
Анна Ахматова, услышав у Марины Цветаевой в стихах что-то о смерти,
воскликнула: "Ты с ума сошла! В стихах все сбывается!" А я как раз написал
одно стихотворение. Где-то вычитал, что Страдивари потому делал такие
драгоценные скрипки, что брал для этого дерево, в которое ударила молния.
Скорее всего -- легенда. Но, во всяком случае, легенда красивая. И вот
стихотворение у меня заканчивалось:

               Вот что дереву нужно, чтоб начало петь,
               Редкий жребий,
               Чтоб горний огонь снизошел,
               Чтобы вдоль по волокнам тугим
               До корней прокатилась гроза,
               Опалив, закалив,
               Словно воина сердце в бою.
               .......................................................
               Я созрел, я готов, я открыто стою.
               О, ударьте в меня, небеса!

Ну, вот небеса и бабахнули. В 1973 году, в возрасте сорока девяти лет --
операция в онкологическом институте им. Герцена (при желании читайте об
этом подробнее в повести "Приговор").
Врачи думают, что больные ничего не слышат, не знают. А шушуканье за спиной
трудно было не слышать: три месяца, от силы -- шесть. Потоки метастазы,
легочная температура, как бы вялая пневмония -- картина известная... Когда
же прошел год и пошел второй, я сказал себе: вот, ты хотел, чтобы небеса
ударили в тебя, они и ударили. Но более того, они дают тебе дополнительный
срок жизни. Зачем? Чтобы ты протирал штаны в ЦДЛ? Нет, тебе дан
дополнительный срок, чтобы ты написал свою главную книгу. К 1976 году книга
была готова.
Рязанская поэтесса Нина Краснова (она же и профессиональная машинистка)
сказала мне однажды: "Все твои повести, это как деревня с ее домами,
деревьями, колодцами, амбарами и прудами, а эта рукопись как церковь,
венчающая деревенский пейзаж". Пусть будет так. Правда, когда я спросил у
Нины Петровны: "А что же в этом случае моя новая повесть "Смех за левым
плечом"? -- Краснова не растерялась: "Это крестик на церковке"...
Книга "Последняя ступень" писалась без оглядки по многим причинам, и первая
из них та, что было бы смешно даже и помышлять об ее опубликовании в то
время. Ну а если написать и спрятать, то какие же могут быть оглядки? Это
некоторые с их квартирными "эпопеями" да с карикатурами на русского
солдатика "линяли за бугор", а я даже в уме не держал. Где родился, там и
пригодился.
Передиктовал рукопись машинистке, размножил до шести-семи экземпляров.
Хранились: два экземпляра в Москве в надежных, домах и семьях, один
экземпляр в Париже, один в Сан-Франциско, один во Франкфурте-на-Майне, но
везде с твердым уговором: без моего ведома из рук не выпускать.
Но время шло. Чувство опасности притуплялось, я стал давить рукопись
почитывать то одному человеку, то другому. В общей сложности "тираж"
прочтения составил, вероятно, около полусотни. Называть всех, кто прочел,
ни к чему, упомяну лишь Леонида Максимовича Леонова, да еще Александра
Львовича Казембека, русского дворянина, эмигранта в Париже, основателя
партии "Младороссов", в программе которой было соединить Советскую власть
(вернее, сталинское единоначалие и государственность) с монархией. Идея
кажется смешной, но не настолько уж. Ведь Сталин уже и был самодержцем, и
если бы не вывели его из строя 28 февраля 1953 года, народ, возможно,
провозгласил бы его даже императором.
Так вот, реакция этих двух людей. Леонов: "Вообще ходит человек по Москве с
водородной бомбой в портфеле и делает вид, что там у него бутылка коньяку".

Александр Львович, после войны возвратившийся из парижской эмиграции в
Москву, оказался одним из первых читателей рукописи. Помню, я сидел в
кресле в его комнате, а он ходил мимо меня своими мелкими шажками, ходил не
целый ли вечер, никак не решаясь на вынесение приговора. Потом остановился
на секунду: "Во-первых, это -- блистательно, во-вторых, по-русски --
доблестно!.." И тотчас вышел из комнаты. Завышенную восторженность оценки
(а она была еще выше, чем изображено здесь) надо отнести за тот счет, что
Казембек всю жизнь прожил с этими идеями, но высказать их (по крайней мере,
в такой форме и в таком объеме) не высказал.