Себастьен Жапризо
   Бег зайца через поля

                   Киноповесть

                         Перевод с французского Валерия Орлова

                                     Любовь моя, мы всего лишь
                                  постаревшие дети, что суетятся,
                                  перед тем как обрести покой.

                                                  Льюис Кэрролл

   Однажды - я имею в виду один-единственный раз для каждого
из нас - перед глазами предстает залитый предвечерним
солнцем Старый порт Марселя.
   Это могло быть и в другом месте - в Барселоне, в Неаполе
или в Гонконге, - но я родился именно в Марселе.
   Рядом со Старым портом - собор Мажор, в бедных кварталах
за ним - одна улица, а на этой улице - фургон для перевозки
мебели и двое мужчин, которые выносят из него зеркальный
шкаф. Грузовик стоит напротив опустевшего помещения, где
некогда располагалась книжная лавка, о чем теперь напоминают
лишь поблекшая вывеска да еще приклеенная к грязному стеклу
афиша. На афише - сидящий на дереве кот, который улыбается
до ушей.
   Под этой улыбкой - мальчуган дет десяти, вид у него
праздный и меланхоличный.
   Одет по-воскресному, в пиджачок из фиолетового вельвета с
большими белыми пуговицами. Он стоит, прислонившись к
дверному косяку, рядом со своей матерью и семилетней
сестренкой. Его мать, блондинка лет тридцати, прижимает к
себе дочурку. Девочка тоже светловолосая, на ней нарядное
белое платьице.
   Переезжает именно она, эта одинокая мать двоих детей, на
лице которой следы житейских невзгод.
   Пропуская грузчиков, она отходит в сторону и тянет за
руку мальчика. На мгновение все трое отражаются в зеркале.
   Потом она наклоняется к мальчугану:
   - Титу, иди погуляй. Может, с кем подружишься.
   Мальчик неохотно повинуется. Он идет по тротуару, в
правой руке сжимает мешочек с шариками и не отрываясь
смотрит на пустой спичечный коробок, который валяется на
асфальте.
   Вот он наклоняется за ним. Но тут чья-то нога наступает
на коробок и расплющивает его.
   Титу выпрямляется и видит перед собой троих мальчишек его
возраста или чуть постарше. Одеты они бедно, и кожа у них
очень смуглая. У самого старшего в ухе золоченая серьга.
   Перед явно превосходящим противником Титу отступает.
Поворачивается к ним спиной и удирает. Бегом взбирается по
лестнице переулка, крепко держа в руке мешочек с шариками.
   И почти сразу останавливается: на последних ступеньках,
перегораживая путь, сидят ребята из другой шайки.
   Их шестеро: четверо мальчиков и две девочки. Одна из
девочек держит на руках куклу, другая ест кусок пирога.
Один из мальчиков забавляется резиновым мячиком.
   Все они пристально смотрят на чужака в фиолетовом
пиджачке. Титу подходит ближе, и мальчики подымаются один
за другим, обступая его вплотную.
   Титу останавливается напротив старшего в этой компании -
судя по всему, верховодит здесь он - и силится улыбнуться.
Главарь изучает его безо всякой доброжелательности, как,
впрочем, и без неприязни. В нем угадывается спокойный
паренек, привыкший решать свои проблемы самостоятельно и
требовать того же от других.
   В наивной надежде быть принятым в компанию Титу
протягивает ему свой мешочек с шариками. Тот смотрит на
своих приятелей, достает из кармана перочинный ножик с
красной ручкой и вместо ответа кончиком лезвия вспарывает
мешочек.
   Разноцветные шарики высыпаются к его ногам.	Когда они с
дробным стуком достигают ступенек и отскакивают в разные
стороны, мы уже не в Марселе.
   Мы находимся в бревенчатом здании вокзала, на границе
Соединенных Штатов и Канады. Вокруг огромные пространства.
Стоит раннее утро, и солнце - красный диск на горизонте.
   На платформе трое мужчин. Они совершенно неподвижны.
   Все вокруг до ужаса неподвижно.
   Один из троих привалился спиной к стене и играет на
чем-то вроде дудки. Ему двадцать лет, одет он как нищий,
его длинные волосы падают на плечи, и кожаная повязка с
золочеными заклепками охватывает лоб.
   Два его товарища стоят на краю деревянного настила. Один
в черной шляпе с круглым верхом. Другой, в полинявших
джинсах, увешан побрякушками.
   У всех троих смуглая, с медным отливом кожа.
   Это все те же вездесущие цыгане, разница лишь в том, что
во Франции их зовут "жиган", а здесь - "джипси".
   Они ждут с невозмутимостью индейцев.
   И тут в пейзаже замечается какое-то движение. Еще ничего
не слышно, в воздухе разносятся лишь звуки дудки, но у
горизонта на путях показывается поезд.
   Грохоча, он быстро приближается, и гудок локомотива на
время заглушает мелодию.
   Пока поезд плавно замедляет ход, въезжая на станцию, и
останавливается, растянувшись вдоль перрона, цыгане не
двигаются со своих мест. Они следят за дверями вагонов,
оглядывая весь состав от головы до хвоста, явно ожидая
кого-то, кто должен сойти. Но никто не сходит.
   По крайней мере на ту сторону, где они стоят.
   С противоположной стороны открывается одна-единственная
дверца. Чья-то рука выбрасывает на пути чемодан и пиджак,
затем появляется мужчина.
   Ему лет тридцать, и у него вид затравленного зверя. Это
Тони Кардо.
   Едва он успевает спрыгнуть на насыпь и нагнуться, чтобы
поднять чемодан, как перед его глазами со щелчком
выскакивает лезвие ножа.