[20]
   Существеннее утверждение Гроссмана, что  романы  Достоевского  последнего
периода являются мистериями. [21] Мистерия действительно  многопланна  и  до
известной  степени  полифонична.  Но  эта  многопланность  и  полифоничность
мистерии  чисто  формальные,  и  самое  построение  мистерии  не   позволяет
содержательно развернуться множественности сознании с их мирами.
   Здесь с самого начала все предрешено, закрыто и завершено, хотя,  правда,
завершено не в одной плоскости. [22]
   В  полифоническом  романе  Достоевского   дело   идет   не   об   обычной
диалогической  форме  развертывания  материала  в   рамках   монологического
понимания на твердом  фоне  единого  предметного  мира.  Нет,  дело  идет  о
последней   диалогичности,   т.е.   о   диалогичности   последнего   целого.
Драматическое целое в  этом  смысле,  как  мы  сказали,  монологично;  роман
Достоевского диалогичен. Он строится не как целое одного сознания,  объектно
принявшего в себя другие сознания, но как  целое  взаимодействия  нескольких
сознании, из которых ни  одно  не  стало  до  конца  объектом  другого;  это
взаимодействие не дает созерцающему опоры для объективации всего события  по
обычному монологическому типу (сюжетно, лирически или познавательно) делает,
следовательно, и созерцающего участником. Роман не только  не  дает  никакой
устойчивой опоры  вне  диалогического  разрыва  для  третьего  монологически
объемлющего сознания, наоборот,  все  в  нем  строится  так,  чтобы  сделать
диалогическое противостояние безысходным. [23] С точки  зрения  безучастного
"третьего" не строится ни один элемент произведения.  В  самом  романе  этот
"третий"  никак  не  представлен.  Для  него  нет  ни  композиционного,   ни
смыслового места. В этом не слабость автора, а  его  величайшая  сила.  Этим
завоевывается новая авторская позиция, лежащая выше монологической позиции.
   На множественность одинаково авторитетных  идеологических  позиций  и  на
крайнюю гетерогенность  материала  указывает  как  на  основную  особенность
романов Достоевского  и  Отто  Каус  в  своей  книге  "Dostoewski  und  sein
Schicksal". Ни один автор, по  Каусу,  не  сосредоточивал  на  себе  столько
противоречивейших и взаимно  исключающих  друг  друга  понятий,  суждений  и
оценок,  как  Достоевский;  но  самое  поразительное  то,  что  произведения
Достоевского как  будто  бы  оправдывают  все  эти  противоречивейшие  точки
зрения:  каждая  из  них,  действительно,  находит  себе  опору  в   романах
Достоевского.
   Вот  как  характеризует  Каус  эту  исключительную   многосторонность   и
многопланность Достоевского: "Dostoewski ist ein Hausherr, der die buntesten
Gaste  veitragt  und  eine  noch  so  wild  zusammengewurfelte  Gesellschaft
gleichzeitig in Spannung zu  halten  vermag.  Wir  konnen  dem  altmodischen
Realisten die Bewunderung fur den Schilderer der  Katorga,  den  Sanger  der
Petersburger Strassen und Platze und der  tyranischen  Wirklichkeiten  nicht
verwehren und  dem  Mystiker  nicht  verdenken,  dass  er  die  Gesellschaft
Aljoschas, Iwan Karamasoffs -  dem  der  liebhaftige  Teufel  in  die  Stube
steigt, - des  Fursten  Myschkin  aufsucht.  Utopisten  aller  Schattirungen
mussen  an  den  Traumen  des  "lacherlichen  Menschen",  Werssiloffs   oder
Stawrogins ihre helle Freude haben und religios Gemuter  sich  am  Kampf  um
Gott erbauen, den Sunder und Heilige in diesen  Romanen  fuhren.  Gesundheit
und  Kratt,  radikalster  Pessimismus   und   gluhendster   Erlosungsglaube,
Lebensdurst und Todessehnsucht ringen in unentschiedenen Kampfe, Gewalt  und
Gute,  Hochmut  und  aufopferende  Demut,  eine  unubersehbare  Lebensfulle,
plastisch geschlossen in jedem Teile. Es braucht niemand  seiner  kritischen
Gewissenhaftigkeit besondere Gewalt anzutun, um das letzte Wort des Dichters
nach seinem Herzen zu deuten. Dostoewski ist so vielseitig und unberechenbar
in seinen Eingebungen, sein Werk von Kraften  und  Absichten  gespeist,  die
unuberbruckbare Gegensatze zu trennen scheinen". [24]
   Как же объясняет Каус эту особенность Достоевского? Каус утверждает,  что
мир  Достоевского  является  чистейшим  и   подлиннейшим   выражением   духа
капитализма. Те миры, те планы - социальные,  культурные  и  идеологические,
которые сталкиваются в творчестве Достоевского, раньше  довлели  себе,  были
органически замкнуты, упрочены и внутренне осмыслены в своей отдельности. Не
было реальной, материальной плоскости для их существенного соприкосновения и
взаимного проникновения. Капитализм уничтожил изоляцию этих миров,  разрушил
замкнутость и внутреннюю идеологическую  самодостаточность  этих  социальных
сфер.  В  своей  всенивелирующей  тенденции,  не  оставляющей  никаких  иных
разделений,  кроме  разделения  на  пролетария  и  капиталиста,   капитализм
столкнул и сплел эти миры в своем противоречивом становящемся единстве.  Эти
миры еще не утратили своего индивидуального облика, выработанного веками, но
они уже не могут довлеть себе. Их слепое сосуществование и  их  спокойное  и
уверенное идеологическое взаимное  игнорирование  друг  друга  кончились,  и
взаимная противоречивость их  и  в  то  же  время  их  взаимная  связанность
раскрылись со всей ясностью. В каждом атоме жизни дрожит это  противоречивое
единство капиталистического мира и  капиталистического  сознания,  не  давая
ничему успокоиться в своей изолированности, но  в  то  же  время  ничего  не
разрешая.