Последняя фраза протокола  такая:  "Прошу,  чтобы  это  показание  было
совершенно секретно, так как в противном случае моей жизни будет  угрожать
опасность". Вместе с отцом  были  арестованы  Гавриил  Борисенко,  Дмитрий
Михин, Иван Боков, Михаил Чудовский.  У  них  отобрали  семь  револьверов,
какие-то рукописные заметки и Устав боевой дружины. В  архиве  ЦГАОР  есть
копия устава; это любопытное сочинение, стоит привести из него отрывки:
   "Общие указания. Револьвер заряди дома,  а  патроны  положи  в  карман.
Револьвер спрячь так, чтобы легко было его вытащить. Не  пренебр.  хорошим
ножом, кастетом, палкой и пр. На сбор, месте соедин. с  товар.  небольшими
группами. Из середины толпы не стреляй:  можешь  застрелить  товар.  Держи
револьвер дальше от лица стоящ.  товар.,  чтобы  не  опалить  его.  Заряды
береги, зря не стреляй. На ходу не стреляй,  остановись  и  целься...  Как
только солдаты готовятся к стрельбе, сейчас же стреляй. Не спеши и  целься
лучше. Как только офицер отдаст команду, убей его. Если  солдаты  лезут  в
штыки, допусти на 30 шагов и стреляй.
   Кавалерия. Если есть поблизости телега или что-нибудь другое громоздкое
- положи поперек дороги. Если есть гвозди с 4-мя  остриями,  разбросай  их
кругом. Допусти конницу на 60 шагов и стреляй, быстрей и чаще. Сплотись  в
кучу, конь не пойдет в толпу. Когда кавалерия смешается с толпой,  стреляй
во всадников и пыряй ножом лошадь".
   Как видно, был прав Е.Трифонов, говоривший, что некоторые из защитников
баррикад на Темернике совсем почти не умели стрелять.
   Валентина  привели  в  ту  же  камеру,  где  сидел  брат.  Помню,  отец
рассказывал: "Ввели меня, вижу - сидит Евгений одетый, в пальто. "Ты  чего
одетый?" - "Одевайся и ты. Сейчас бить будут". Действительно, на  вечерней
поверке камеры обходит начальник тюрьмы. Команда  "Встать!".  Политические
демонстративно не встают. Надзиратели набрасываются и начинают избивать. И
так каждый вечер".
   Следователи  почуяли   неладное   с   именами   братьев,   вызвали   из
Новочеркасска старшую  сестру  Трифоновых  Зинаиду,  привели  в  тюрьму  и
показали ей из окна Евгения, которого вывели на тюремный двор. Евгений, не
понимая,  оглядывался  -  кругом  пусто,  ни  одного  человека.  У  сестры
спросили: "Это ваш брат?"  -  "Да".  -  "Как  его  зовут?"  Чуть  было  не
проговорилась ничего не подозревавшая сестра,  но  что-то  остановило  ее,
внезапное предчувствие: "Я давно братьев не видела, больше десяти лет, как
родители умерли. Они от дома совсем отбились - даже узнать не могу..."
   Так отец в апреле 1906  года  и  поехал  в  административную  ссылку  в
Тобольскую губернию под именем брата. Вскоре он бежал, вернулся  в  родной
город, где был схвачен в октябре и после трехмесячной отсидки в Ростовской
тюрьме вновь отправлен в Тобольскую губернию. А следствие по делу  Евгения
Трифонова и других участников вооруженного восстания продолжалось. Процесс
начался лишь в конце декабря 1906  года.  Судили  43  человека.  Это  было
громкое   дело,   взволновавшее   город.   Боясь   рабочих    выступлений,
генерал-губернатор предупредил население о том, что военное  положение  не
отменено  и  всякие  сходки,  митинги,   манифестации   будут   немедленно
подавляться силой оружия. К зданию казарм, где происходил  суд,  подкатили
орудия, полицейские и казачьи части стояли в боевой готовности.
   Перед каждым подсудимым висела прибитая к барьеру табличка с  фамилией,
именем и  отчеством.  Перед  Евгением  на  табличке  значилось:  "Трифонов
Валентин Андреев".
   Из 43 участников восстания 29 были осуждены  и  14  оправданы.  Евгений
оказался  одним  из  тех,  кого   суд   наказал   особенно   строго:   как
несовершеннолетний, то есть как Валентин, он получил  10  лет  каторги.  В
Сибирь  его  послали  не  сразу.   Несколько   месяцев   просидел   он   в
Новочеркасской военной тюрьме, откуда  неудачно  пытался  бежать.  Однажды
вечером заключенные напали на надзирателей, схватывая их  сзади  за  горло
особым приемом - в уличных драках этот прием назывался "взять на грант", -
перевязали, выбежали во двор.  Пока  поднялась  тревога,  часть  товарищей
успела перелезть через высокую стену. Евгения взяли на стене.
   Через несколько лет, в 1912  году,  уже  из  туруханской  ссылки,  отец
написал заявление на имя енисейского губернатора с  просьбой  вернуть  ему
его настоящее имя, и такое же  заявление  сделал  брат,  отбывавший  тогда
каторгу  в  Тобольском  централе.   Заявление   отца   послужило   началом
запутаннейшей казенной  переписки,  длившейся  несколько  лет.  Работая  в
Архиве Октябрьской революции, я наткнулся на этот памятник  кропотливой  и
довольно тупой полицейской мысли, запечатленной на пятидесяти листах "Дела
о казаке Евгении  Трифонове".  В  переписку  кроме  департамента  полиции,
министерства юстиции, енисейского и тобольского губернаторов,  ростовского
градоначальника  были  втянуты  еще  жандармские   управления   нескольких
городов, наказной атаман  Войска  Донского,  частные  лица,  родственники,
бывшие  каторжане,  учителя  Майкопского  технического  и  Новочеркасского
атаманского училищ, и все это для того,  чтобы  определить,  был  ли  злой
умысел в перемене имен или же была чистая случайность. Многолетние  потуги
не привели ни к чему: злой умысел  так  и  не  обнаружился.  В  1916  году
братьям было разрешено именоваться их собственными именами.