Наш детский мир находился в  задних  комнатах  от  наших
спален до похожей на зал кухни.  Мимо нее можно было пройти в
парадную часть 14-комнатной квартиры.  Из обставленного  гол-
ландской мебелью  зала с бутафорским камином из ценного дель-
фтского кафеля гостей проводили в большую комнату с французс-
кой мебелью и драпировками в стиле ампир.  Особенно прочно, и
сегодня физически ощутимо врезались мне в  память  сверкающие
хрустальные люстры со множеством свечей,  а также зимний сад,
дизайн которого мой отец купил на всемирной выставке в Париже
в 1900 г.: с индийской мебелью с богатой резьбой,  занавесями
с ручной вышивкой и покрытым ковром диваном, с пальмами и эк-
зотическими растениями,  пробуждающий мечты о таинственно-да-
леком мире.  Здесь мои родители завтракали и здесь отец делал
нам, детям, бутерброды с ветчиной со своей вестфальской роди-
ны. Воспоминания о прилегающей гостиной,  правда,  стерлись в
памяти, но  облицованная деревянными панелями в неоготическом
стиле столовая сохранила свое очарование.  За стол могли  од-
новременно сесть  более  двадцати человек.  Здесь праздновали
мои крестины, здесь и сегодня проходят наши семейные торжест-
ва.
     Моя мать ревностно и упоенно следила за  тем,  чтобы  мы
входили в  число лучших семей мангеймского общества.  Со всей
определенностью можно сказать,  что было не больше,  но и  не
меньше 20-30  домов в этом городе,  позволявших себе подобные
расходы. Для представительности держали многочисленную  прис-
лугу. Помимо по понятным причинам любимой нами,  детьми,  ку-
харки, у моих родителей  служили  также  "кухонная  девушка",
горничная, часто лакей и всегда шофер,  а также для присмотра
за нами гувернантка.  Девушки носили  белые  наколки,  черные
платья и  белые фартуки,  лакей - фиолетовую ливрею с позоло-
ченными пуговицами; самым великолепным был шофер.
     Мои родители  всеми  силами  стремились обеспечить своим
детям прекрасную и беззаботную юность. Но осуществлению этого
желания противостояли  богатство  и  престижные  соображения,
светские обязанности, большое хозяйство, гувернантка и слуги.
Я и сегодня еще ощущаю искусственность и дискомфорт этого ми-
ра. Кроме того, у меня часто кружилась голова, иногда я падал
в обморок. Гейдельбергский профессор, которому меня показали,
поставил диагноз: вегетососудистая дистония. Этот недуг озна-
чал существенную  нагрузку  на психику и рано поставил меня в
зависимость от внешних обстоятельств. Я страдал тем более от-
того, что  мои  товарищи по играм и оба моих брата были физи-
чески крепче, и я чувствовал, что уступаю им. Они сами неред-
ко давали мне это почувствовать.
     Какой-либо недостаток  часто  пробуждает  компенсирующие
силы. Во всяком случае,  эти трудности привели к тому,  что я
научился гибче приспасабливаться к окружению  мальчика.  Если
позднее я  проявил  упорство  и ловкость в отношении противо-
действующих мне обстоятельств и людей,  то это, по всей види-
мости, не  в последнюю очередь связано с моей тогдашней физи-
ческой слабостью.
     Когда наша   гувернантка-француженка   выводила  нас  на
прогулку, мы,  в соответствии с нашим общественным  статусом,
должны были нарядно одеваться.  Конечно, нам запрещали играть
в городских парках или, тем более, на улице. Поэтому наше по-
ле игры  находилось  у нас во дворе - ненамного большем,  чем
несколько наших комнат взятых вместе - ограниченном и зажатом
между задворками  многоэтажных  доходных домов.  В этом дворе
росли два-три чахнущих без воздуха платана,  была увитая плю-
щом стена, туфовые блоки в углу изображали грот. Толстый слой
копоти уже с весны покрывал деревья и листья,  и все  осталь-
ное, к чему мы только могли притронуться,  способно было лишь
превратить нас в совершенно неблагородных  грязных  городских
детей. До того, как я пошел в школу, я больше всего любил иг-
рать с Фридой,  дочерью нашего домоправителя Альмендингера. Я
любил бывать у нее в скромной, темной квартире в полуподвале.
Атмосфера скудной непритязательности и сплоченность живущей в
тесноте семьи странным образом притягивали меня.
     Я начал учиться в привилегированной частной школе, в ко-
торой детям  из лучших семей нашего промышленного города пре-
подавали чтение и письмо.  Мне,  всеми оберегаемому  ребенку,
особенно тяжело было в первые месяцы учения в реальном учили-
ще оказаться среди озорных  сверстников.  Мой  друг  Квенцер,
впрочем, скоро научил меня всяким глупостям, подбил меня так-
же на то,  чтобы купить на мои  карманные  деньги  футбольный
мяч. Плебейский  поступок,  вызвавший  бурю негодования дома;
тем более,  что Квенцер происходил из небогатой семьи.  В это
время, по-видимому,  впервые проявилась моя склонность к ста-
тистическому учету фактов:  я переписывал  все  замечания  из
классного журнала  в мой "Календарь школьника "Феникс" и каж-
дый месяц подсчитывал,  что получил больше  всего  замечаний.
Конечно, я отказался бы от этой затеи,  если бы у меня самого
не было шансов иногда возглавлять этот список.
     Архитектурная мастерская  моего  отца  примыкала к нашей
квартире. Здесь рисовали большие планшеты с эскизами перспек-
тивы для застройщиков;  всякого рода чертежи возникали на си-
неватой кальке,  запах которой и сегодня все еще  связан  для
меня с воспоминаниями об этой мастерской. Постройки моего от-
ца создавались под влиянием неоренессанса,  он  "перепрыгнул"
через югендстиль.  Позднее образцом для него стал Людвиг Гоф-
ман, влиятельный берлинский советник по делам градостроитель-
ства со своим спокойным классицизмом.