В этой мастерской на двадцатом году жизни я создам в ка-
честве подарка  отцу  ко  дню  рождения  мой первый "шедевр":
чертеж своего рода "часов жизни" в обильно  украшенном  зави-
тушками корпусе,  поддерживаемом коринфскими колоннами и лихо
закрученными волютами.  Я употребил для этого все цвета туши,
какие только мог.  При поддержке служащих мастерской возникло
произведение, явно обнаруживавшее склонность к эпохе позднего
ампира.
     Помимо фаэтона у моих родителей до 1914 г.  был лимузин,
которым пользовались зимой и для поездок по городу. Эти маши-
ны стояли в центре моих технических мечтаний.  С началом вой-
ны, чтобы поберечь покрышки,  их пришлось поставить на козлы,
но если поладить с шофером,  то можно было сесть в гараже  за
руль: это  были  первые  ощущения технической лихорадки в том
пока едва технизированном мире.  Лишь когда я вынужден был  в
тюрьме Шпандау  в течение 20 лет как человек,  например,  XIX
века обходиться без радио, телевизора, телефона и автомобиля,
когда меня даже лишили возможности пользоваться выключателем,
мной овладевало похожее счастливое чувство,  когда спустя  10
лет мне разрешили работать с электрополотером.
     В 1915 г. я столкнулся с другим изобретением технической
революции этих лет.  Под Мангеймом помещался один из цеппели-
нов, предназначенный для воздушных налетов на Лондон.  Коман-
дир и  офицеры вскоре стали постоянными гостями в нашем доме.
Они пригласили двух моих братьев и меня осмотреть их  воздуш-
ный корабль; я, десятилетний, стоял перед техническим велика-
ном, карабкался в машинную гондолу, и далее - по таинственным
полутемным переходам внутри аэростата, в гондолу пилота. Ког-
да воздушный корабль к вечеру стартовал,  командир делал кра-
сивую петлю  над  нашим  домом,  а  офицеры махали из гондолы
простыней, взятой у нашей матери.  Ночами я со страхом предс-
тавлял себе,  что корабль может сгореть,  а наши друзья - по-
гибнуть.
     Моя фантазия была направлена на войну,  успехи и пораже-
ния на фронте, страдания солдат. По ночам иногда было слышно,
как далеко под Верденом с грохотом сшибались два железных ва-
ла. Из по-детски пламенного чувства солидарности я  часто  по
нескольку ночей  спал рядом с моей мягкой постелью на жестком
полу, потому что мне казалось,  что жесткая постель более со-
ответствует лишениям фронтовиков.
     Трудности с продовольствием и  "капустно-свекольная  зи-
ма" не миновали и нас.  У нас было богатство, но не было род-
ных и знакомых в деревне,  где снабжение было лучше.  Правда,
моя мать умела придумывать все новые и новые вариации на тему
капусты и свеклы,  но часто я бывал так голоден,  что тайно с
большим аппетитом  один  за другим поедал твердые как камень,
оставшиеся от мирного времени собачьи бисквиты,  пока не при-
канчивал весь пакет.  Воздушные налеты на Мангейм,  по сегод-
няшним представлениям довольно безобидные,  начали учащаться;
небольшая бомба попала в один из соседних домов;  начался но-
вый отрезок моей юности.
     Неподалеку от  Гейдельберга мы владели с 1905 г.  летним
домом, построенным на отвалах каменоломни, откуда, по слухам,
брали камень для строительства расположенного поблизости гей-
дельбергского замка.  За равниной поднимались гряды Оденваль-
да, тропы тянулись по склонам сквозь старые леса, сквозь про-
секи порой открывался  вид  на  долину  Неккара.  Здесь  были
покой, прекрасный сад, овощи, а также корова у соседей. Летом
1918 г. мы переехали.
     Состояние моего здоровья вскоре улучшилось. Каждый день,
будь то снег, гроза и дождь, я проделывал 45-минутный путь до
школы, последний его отрезок часто бегом.  Потому что велоси-
педов в то время после военных  экономических  трудностей  не
было.
     Дорога вела мимо клуба общества гребли. В 1919 г. я стал
его членом и в течение двух лет рулевым четверки и восьмерки.
Несмотря на мое еще хилое сложение я вскоре стал старательным
гребцом. В 16 лет я стал загребным юниорской четверки и вось-
мерки и участвовал в нескольких гонках. Впервые мной овладело
честолюбие. Оно  открыло во мне возможности,  о которых я сам
не подозревал.  Это была первая страсть моей  жизни.  Возмож-
ность задавать ритм всей команде привлекала меня еще сильнее,
чем шанс обратить на себя внимание и добиться  уважения  в  к
тому же очень небольшом мирке гребцов.
     Правда, мы в большинстве случаев проигрывали. Поскольку,
однако, речь  шла  о командном зачете,  меру собственной вины
определить было невозможно.  Напротив:  возникло чувство сов-
местных действий  и поражений.  Преимущество таких тренировок
заключалось также в принятии торжественного обещания  воздер-
жания. В то время я презирал тех моих соучеников, которые на-
ходили свои первые удовольствия в танцах, вине и сигаретах.
     По дороге в школу, в 17 лет, я познакомился с моей буду-
щей спутницей жизни.  Это подстегнуло мое усердие в  школьных
занятиях, потому что уже через год мы решили пожениться после
окончания моей учебы. Я уже несколько лет был хорошим матема-
тиком; но теперь улучшились и мои оценки по другим предметам,
и я стал одним из первых в классе.
     Наш учитель немецкого языка,  убежденный демократ, часто
читал нам вслух статьи из либеральной  "Франкфуртер Цайтунг".