Без этого  учителя  я провел бы свои школьные годы совершенно
вне сферы политики.  Дело в том,  что нас воспитывали в соот-
ветствии с буржуазной консервативной традицией и, несмотря на
революцию, мы считали что власть и  признанные  авторитеты  в
обществе -  от  бога.  Течения,  повсюду возникавшие в начале
двадцатых годов,  нас почти не коснулись.  Подавлялась  также
критика школьных порядков,  учебного материала и,  тем более,
начальства. От нас требовали безусловной веры в непререкаемый
авторитет школы.  Нам  даже не приходило в голову подвергнуть
сомнениям установившиеся в школе порядки, потому что в  школе
мы были подчинены диктату в известной степени абсолютной сис-
темы господства. Кроме того, не было таких предметов, как об-
ществоведение, стимулирующих способность к выработке самосто-
ятельных политических оценок.  На уроках немецкого языка даже
в выпускных  классах  писали  сочинения  только на литератур-
но-исторические темы,  просто-напросто ислючавшие размышления
об общественных проблемах.  Конечно,  такой аскетизм школьной
жизни не способствовал возникновению  политических  споров  в
школьном дворе или вне школы. Коренное отличие от сегодняшней
действительности заключалось также в невозможности поехать за
границу. Не было организации, которая позаботилась бы о моло-
дежи, даже если бы были деньги для поездки за границу. Я счи-
таю необходимым указать на эти недостатки, которые сделали то
поколение беззащитным перед быстро умножающимися в  то  время
техническими средствами воздействия на людей.
     Дома также не велись разговоры о политике.  Это было тем
более удивительно,  что мой отец с 1914 г. был убежденным ли-
бералом. Каждое утро он  с  нетерпением  ожидал  "Франкфуртер
Цайтунг", каждую  неделю  читал критические статьи в журналах
"Симплициссимус" и "Югенд".  Интеллектуально ему  близок  был
Фридрих Науман,  выступавший  за  социальные реформы в мощной
Германии. После 1923 г.  мой отец стал  сторонником  Куденго-
ва-Калерги и  ревностно отстаивал его идеи паневропеизма.  Он
определенно хотел бы поговорить со мной о политике, но я ско-
рее уклонялся от таких возможностей, и мой отец не настаивал.
Такое отсутствие политических интересов, правда, соответство-
вало поведению  усталой  и разочарованной в результате войны,
революции и инфляции молодежи;  однако,  одновременно это  не
позволяло мне  определить  политические  масштабы,  категории
суждения. Мне больше нравилось ходить в школу через парк гей-
дельбергского замка и там с шеффелевской террасы по нескольку
минут мечтательно рассматривать старый город и развалины зам-
ка. Эта  романтическая  склонность  к разрушенным крепостям и
кривым улочкам сохранилась у меня и вылилась  позднее  в  мою
страсть коллекционировать ландшафты, особенно гейдельбергских
романтиков. Иногда по пути к замку я встречал Штефана Георга,
преисполненного чувства  собственного  достоинства и имевшего
чрезвычайно гордый вид;  казалось, будто от него исходил свя-
той дух.  Так, наверное, выглядели великие миссионеры, потому
что он обладал каким-то магнетизмом.  Мой  старший  брат  был
старшеклассником, когда ему посчастливилось войти в ближайшее
окружение мастера.
     Меня сильнее  всего  привлекала музыка.  В Мангейме я до
1922 г.  слушал молодого Фуртвенглера и затем Эриха Клейбера.
В то время я находил Верди более впечатляющим, чем Вагнера, а
Пуччини был для меня "ужасен".  Напротив, мне очень нравилась
одна симфония  Римского-Корсакова,  и  Пятая симфония Малера,
хотя и казалась мне "довольно сложной,  но она  мне  понрави-
лась" (кавычки  автора).  Посетив берлинский Шаушпильхаус,  я
отметил, что Георг Кайзер - "самый  значительный  современный
драматург, в  произведениях  которого шла борьба вокруг поня-
тия, ценности и власти денег", а посмотрев ибсеновскую "Дикую
утку", я нашел,  что порядки в высшем обществе показались нам
смешными: эти персонажи "были комедийными". Ромен Роллан сво-
им романом "Жан Кристоф" усилил мое восхищение Бетховеном.< >
     Так что это было лишь  приступом  юношеского  нигилизма,
когда мне не нравилась кипучая общественная жизнь дома. Прод-
почтение, отдаваемое мной  авторам  с  социально-критическими
позициями, товарищам по обществу гребли или альпинизма, носи-
ло вполне оппозиционный характер.  Даже привязанность к прос-
той буржуазной  семье противоречила обычаю искать себе компа-
нию и будущую жену в  своей  касте  (в  замкнутом  социальном
слое, к  которому принадлежала твоя семья).  У меня даже воз-
никла стихийная симпатия к крайне левым,  хотя эта склонность
так и не оформилась во что-то осязаемое.  Я был невосприимчив
ко всякого рода политической деятельности:  на это  никак  не
повлиял мой национализм и то, что я, например, во время окку-
пации Рурской области в 1923 г.  волновался  из-за  бесчинств
оккупантов или грозящего угольного кризиса.
     К моему удивлению,  я написал лучшее в выпуске сочинение
на аттестат  зрелости.  Тем не менее я подумал про себя "Тебя
это вряд ли касается",  когда ректор школы в  своем  заключи-
тельном слове объявил нам,  абитуриентам,  что теперь для нас
"открыт путь к самым великим свершениям и почестям".