Будучи лучшим  математиком  класса,  я  хотел продолжить
свои занятия этим предметом. Мой отец привел убедительные до-
воды против этого намерения,  и я не был бы математиком, зна-
комым с законами логики,  если бы не уступил ему. Ближе всего
после этого мне была профессия архитектора, оставившая столь-
ко впечатлений со времен моей юности.  Итак я,  к большой ра-
дости отца, решил стать архитектором, как он сам и его отец.
     В первом семестре я,  по финансовым соображениям, учился
в Техническом  институте по соседству в Карлеруэ,  потому что
инфляция буквально захлестывала.  Поэтому мне  каждую  неделю
приходилось предъявлять к оплате мой вексель, а в конце неде-
ли сказочная сумма превращалась в ничто. Из велосипедной экс-
курсии по  Шварцвальду  я  писал в середине сентября 1923 г.:
"Здесь очень дешево!  Ночь в гостинице - 400000 марок и  ужин
1800000. Молоко  (поллитра)  - 250000 марок".  Спустя полтора
месяца, незадолго до окончания  инфляции,  обед  в  гостинице
стоил 10-20 миллиардов,  а в студенческой столовой - 1 милли-
ард, что соответствовало 7 пфеннингам золотом. За билет в те-
атр я платил 300-400 миллионов.
     Моя семья вследствие этой финансовой катастрофы была вы-
нуждена в  конце  концов  продать  концерну  торговый  дом  и
фабрику моего покойного деда; продала за ничтожную часть нас-
тоящей стоимости,  но за "казначейское обязательство в долла-
рах". И вот, моя ежемесячная сумма составляла 16 долларов, на
которые я без забот прекрасно мог жить.
     Когда инфляция закончилась,  я весной 1924 г.  перешел в
Мюнхенский Технический  институт.  Хотя  я учился там до лета
1925 г., а Гитлер, после освобождения из тюрьмы, снова заявил
о себе весной 1925 г., я ничего из этого не воспринял. В сво-
их подробных письмах я писал лишь о своей работе  допоздна, о
нашей общей цели пожениться через 3-4 года.
     На каникулах моя будущая жена и я часто  бродили  с  еще
несколькими студентами в австрийских Альпах, мы шли от хижины
к хижине,  трудные подъемы создавали ощущение  того,  что  мы
действительно чего-то  добивались.  Подчас  я  с  характерным
упорством уговаривал моих спутников не прерывать начатый  по-
ход даже при самой плохой погоде,  несмотря на бурю,  ледяной
дождь и холод, хотя туман закрывал вершину.
     Часто с горных вершин мы видели темно-серый слой облаков
над далекой равниной.  Под нами жили по нашим понятиям  изму-
ченные люди, мы считали, что стоим высоко над ними. Молодые и
несколько высокомерные,  мы были убеждены в том,  что  только
порядочные люди любят горы: когда нам приходилось возвращать-
ся из своих заоблачных далей в нормальную  жизнь низменности,
я нередко поначалу бывал сбит с толку городской суетой.
     "Связь с природой" мы искали также, путешествуя на наших
складных байдарках.  В  то время путешествия такого рода были
еще в новинку; водоемы не заполнены как сегодня лодками любых
видов; в  тишине мы спускались по рекам,  а вечером разбивали
палатку в самых живописных местах.  Эти безмятежные путешест-
вия сообщали нам частицу того счастья, которое было самим со-
бой разумеющимся для наших предков.  Еще мой отец в  1885  г.
предпринял путешествие  пешком и на лошадях из Мюнхена в Неа-
поль и обратно.  Позднее,  когда он на своем автомобиле  смог
объехать всю Европу,  он считал, что это путешествие было са-
мым лучшим в его жизни.
     Многие представители  нашего  поколения искали этот кон-
такт с природой. При этом дело было не только в романтическом
протесте против буржуазной узости - мы бежали и от требований
все усложняющегося мира. Нами владело чувство, что окружающий
нас мир утратил равновесие - в природе же гор и долин рек все
еще чувствовалась гармония.  Чем более нетронутыми были горы,
чем более  уединенными долины,  тем более они нас привлекали.
Конечно, я не принадлежал ни к какому  молодежному  движению,
потому что их массовость разрушила бы это стремление к изоля-
ции, а я был скорее индивидуалистом.
     Осенью 1925 г.  я направился вместе с группой мюнхенских
студентов-архитекторов в Берлинский технический институт, на-
ходившийся в районе Шарлоттенбурга.  Я выбрал проектный семи-
нар профессора Пельцига,  но он ограничил число его  участни-
ков. Поскольку  я  не  очень  преуспел  в  черчении,  меня не
приняли. Я и без того сомневался,  что когда-нибудь стану хо-
рошим архитектором и этот приговор не стал для меня неожидан-
ностью. В следующем семестре в Берлин  пригласили  профессора
Генриха Тессенова, сторонника провинциально-ремесленного сти-
ля, сведшего свою архитектурную выразительность  к  минимуму:
"Решающим является  минимум пышности".  Я тут же написал моей
будущей жене:  "Мой новый профессор - самый значительный, са-
мый просвещенный человек из всех, кого я когда-либо встречал.
Я в полном восторге от него  и  работаю  с  большим  рвением.
Внешне он также лишен фантазии и сух, как и я, но несмотря на
это, в его постройках есть что-то глубоко пережитое.  Ум  его
ужасно остр.  Я постараюсь через год попасть в его мастерскую
и еще через год попытаюсь стать его ассистентом. Все это, ко-
нечно, слишком  уж оптимистично и показывает путь,  которым я
пойду в лучшем случае".  Уже через полгода после сдачи  моего
экзамена я  стал  его ассистентом.  В нем я нашел свой первый
катализатор - пока через семь лет его не сменил другой, более
мощный.