Всеми силами,  чуть ли не выражая свое недовольство,  он
пытался  положить конец продолжавшимся несколько минут оваци-
ям.  То,  как он затем тихим голосом, медленно и как-то робко
начал  даже не речь,  а своего рода исторический доклад,  по-
действовало на меня завораживающе,  тем более, что это проти-
воречило  всем  моим ожиданиям,  основывающимся на пропаганде
его противников.  Я ожидал увидеть истеричного демагога, виз-
жащего,  жестикулирующего фанатика в военной форме. Даже бур-
ные аплодисменты не смогли сбить его со спокойно-наставитель-
ного тона.
     Казалось, что он раскованно и откровенно  делился  своей
озабоченностью относительно будущего. Его иронию смягчал юмор
уверенного в себе человека,  его южно-немецкий шарм вызывал у
меня ностальгию,  немыслимо, чтобы холодному пруссаку удалось
бы поймать меня в свои сети.  Первоначальная робость  Гитлера
вскоре исчезла;  теперь он уже повысил тон,  заговорил внуши-
тельнее и с большой силой  убеждения.  Это  впечатление  было
намного глубже, чем сама речь, от которой у меня в памяти ос-
талось немного.
     Сверх того,    меня   захватил   прямо-таки   физический
ощущаемый восторг,  вызываемый  каждой  фразой  оратора.  Это
чувство развеяло в прах все скептические предубеждения.  Про-
тивники не выступили. Отсюда возникло, по крайней мере на ка-
кое-то время,  ложное ощущение единодушия.  Под конец Гитлер,
казалось,  говорил уже не для того, чтобы убеждать, гораздо в
большей степени он казался человеком, уверенным в том, что он
выражает ожидания публики,  превратившейся  в  единую  массу.
Так, как если бы речь шла о простейшем деле в мире - привести
в состояние покорности и повести за собой студентов  и  часть
преподавателей  двух  крупнейших  учебных заведений Германии.
Притом в этот вечер он еще не был абсолютным повелителем, за-
щищенным от всякой критики,  напротив, он был открыт нападкам
со всех сторон.
     Некоторые любят обсудить за стаканом пива события волну-
ющего вечера; конечно, и мои студенты попытались побудить ме-
ня к  тому же.  Однако мне было необходимо привести в порядок
свои мысли и чувства,  преодолеть обладевшее мной замешатель-
ство, мне нужно было побыть одному.  Взбудораженный,  я уехал
на своем маленьком автомобиле в ночь,  остановился в сосновом
лесу, раскинувшемуся на холмах, и долго бродил там.
     Вот, казалось мне,  надежда, вот новые идеалы, новое по-
нимание, новые  задачи.  Даже  мрачные предсказания Шпенглера
казались опровергнутыми,  зато его пророчество о грядущем ис-
ператоре - исполнившимся.  Опасность коммунизма, который, ка-
залось, неуклонно приближался к власти,  можно было, как убе-
дил нас Гитлер,  обуздать,  и,  наконец,  вместо непроглядной
безработицы мог даже  быть  экономический  подъем.  Еврейский
вопрос он  едва  упомянул.  Однако подобные замечания меня не
беспокоили, хотя я и не был антисемитом, а напротив, в школь-
ные и студенческие годы имел друзей-евреев.
     Через несколько недель после этой столь важной  для меня
речи мои  друзья взяли меня с собой на митинг во дворце спор-
та, выступал гауляйтер Берлина Геббельс.  Как отличалась  эта
речь от  речи  Гитлера:  много хорошо составленных отточенных
фраз; безумствующая толпа, которую вели ко все более фанатич-
ным выражениям восторга и ненависти,  ведьмин котел спущенных
с цепи страстей,  какие я до сих пор видел только  ночами  во
время шестидневных  гонок.  Это противоречило моему естеству,
положительное влияние Гитлера на меня померкло,  если не  ис-
чезло совсем.
     Дворец спорта опустел,  люди спокойно уходили  по  Потс-
дамской улице. Речь Геббельса укрепила их самосознание, и они
вызывающе занимали всю проезжую часть,  блокируя движение ав-
томобилей и  трамвая.  Полиция вначале отнеслась к этому спо-
койно, может быть,  она также не хотела раздражать толпу.  Но
на боковых  улицах стояла наготове конная полиция и грузовики
с готовыми к операции полицейскими.  Полицейские на конях,  с
поднятыми дубинками врезались в толпу,  чтобы освободить про-
езжую часть.  Взволнованно следил я за происходящим,  до  сих
пор я не сталкивался с таким применением силы. Одновременно я
почувствовал, как мной овладело чувство солидарности, склады-
вающееся из сочувствия и протеста, вероятно, ничего общего не
имевшее с политическими мотивами. Собственно говоря, не прои-
зошло ничего чрезвычайного.  Не было даже раненых. Через нес-
колько дней я подал заявление о приеме в партию  и  в  январе
1931 г. получил членский билет НСДАП N 474481.
     Это было решение, начисто лишенное всякого драматизма. Я
также не  очень  ощущал себя с этого момента и навечно членом
политической партии: я избрал себе не НСДАП, а принял сторону
Гитлера, с  первой встречи покорившего и больше уже не отпус-
кавшего меня.  Сила его воздействия, сама магия его далеко не
приятного голоса, чужеродность его скорее банального манерни-
чанья, соблазнительная простота,  с которой он подходил к на-
шим сложным проблемам, все это приводило меня в замешательст-
во и очаровывало.  О  его  программе  почти  ничего  не  было
известно. Он завоевал меня, прежде чем я это понял.
     Посещение мероприятия,  проводимого популистским "Союзом
борьбы за немецкую культуру" тоже не сбило меня с толку, хотя
здесь порицали многое из того,  чего старался добиться Тессе-
нов. Один  из ораторов требовал возврата к дедовским формам и
концепциям искусства,  нападал на модернизм и под конец обру-
гал объединение архитекторов "Ринг",  в которое помимо Тессе-
нова входили также Гропиус,  Мис ван ден Роэ, Шарун, Мендель-
сон, Таут,  Беренс  и  Пельциг.  После  этого  один  из наших
студентов послал Гитлеру письмо,  содержащее  протест  против
этой речи и полное детского восторга от нашего замечательного
мастера. Вскоре он получил полное казенных любезностей письмо
на солидном бланке партийного руководства,  в котором говори-
лось, что творчество Тессенова высоко ценят.  Нам это показа-
лось вестма знаменательным.  Тессенову я тогда,  конечно,  не
рассказал о том, что вступил в партию. 3 < >
     Кажется, в эти месяцы моя мать увидела штурмовиков, мар-
ширующих по улицам Гейдельберга:  видимость порядка во  время
хаоса, впечатление энергии в атмосфере всеобщей беспомощности
не могло не завоевать и ее;  во всяком случае она, не прослу-
шав ни одной речи и не прочитав ни одной листовки, вступила в
партию. Нам обоим это решение казалось нарушением  традицион-
ного семейного либерализма;  во всяком случае, мы держали его
в тайне друг от друга и от моего отца. Лишь спустя годы, ког-
да я давно уже принадлежал к ближайшему окружению Гитлера, мы
случайно открыли, что так рано выбрали один и тот же путь.