Что он ездил и удивлялся с армией Буденного. От других  я  узнал,  что  он
удивлялся  в  атаках,  испытывал  их  и  выносил".  (ЦГАЛИ,  ф.562.  оп.1.
ед.хр.75).
   Тетрадь, в которой  Бабель  вел  записи  во  время  польской  кампании,
сохранили  его  киевские  друзья:  сначала  М.Я.Овруцкая,  затем  Б.Е.   и
Т.О.Стах. Первая запись на  55-й  странице  сделана  в  Житомире  накануне
прорыва конницей Буденного  польского  фронта  и  датирована  3  июня.  15
сентября в Клеваны  записи  обрываются.  В  тетради  отсутствуют  страницы
69-89, относящиеся к периоду между 6 июня и  11  июля  1920  года.  Таким,
образом, уцелела лишь часть  дневника,  правда,  охватывающая  практически
весь активный  период  действий  1-й  Конной  на  Юго-Западном  фронте.  В
настоянием издании дневник Бабеля публикуется полностью.
   С.Н.Поварцов



   ДНЕВНИК НАЧИНАЕТСЯ С 55-й СТРАНИЦЫ. НЕТ ПЕРВЫХ 54-х СТРАНИЦ


   Житомир. 3.6.20

   Утром в поезде, приехал за гимнастеркой в  сапогами.  Сплю  с  Жуковым,
Топольником, грязно, утром солнце в глаза, вагонная грязь. Длинный  Жуков,
прожорливый Топольник, вся редакционная коллегия  -  невообразимо  грязные
человеки.
   Дрянной чай в одолженных котелках.  Письма  домой,  пакеты  в  Югроста,
интервью с  Поллаком,  операция  по  овладению  Новоградом,  дисциплина  в
польской армии - слабеет, польская  белогвардейская  литература,  книжечки
папиросной бумаги, спички, до [украинские] жиды,  комиссары,  глупо,  зло,
бессильно, бездарно и  удивительно  неубедительно.  Выписка  Михайлова  из
польских газет.
   Кухня в поезде, толстые солдаты с налитыми кровью лицами,  серые  души,
удушливый зной в кухне, каша, полдень, пот, прачки толстоногие,  апатичные
бабы - станки - описать солдат и баб, толстых, сытых, сонных.
   Любовь на кухне.
   После обеда в Житомир. Белый, не сонный, а подбитый,  притихший  город.
Ищу следов польской культуры. Женщины хорошо одеты, белые чулки. Костел.
   Купаюсь у Нуськи в Тетереве, скверная речонка, старые евреи в  купальне
с длинными тощими ногами, обросшими седым волосом. Молодые евреи. Бабы  на
Тетереве полощут белье. Семья, красивая жена, ребенок у мужа.
   Базар в Житомире, старый сапожник, синька, мел, шнурки.
   Здания синагог, старинная архитектура, как все это берет меня за душу.
   Стекло к часам 1200 р. Рынок. Маленький  еврей  философ.  Невообразимая
лавка - Диккенс, метлы и золотые туфли. Его философия - все  говорят,  что
они воюют за правду и все грабят. Если бы хоть какое-нибудь  правительство
было доброе. Замечательные слова,  бороденка,  разговариваем,  чай  и  три
пирожка  с  яблоками  -  750  р.  Интересная  старуха,   злая,   толковая,
неторопливая. Как они все  жадны  к  деньгам.  Описать  базар,  корзины  с
фруктами вишень, внутренность  харчевни.  Разговор  с  русской,  пришедшей
одолжить лоханку. Пот, чахлый чай, въедаюсь в жизнь, прощайте, мертвецы.
   Зять Подольский, заморенный интеллигент, что-то о Профсоюзах, о  службе
у Буденного, я, конечно, русский, мать еврейка, зачем?
   Житомирский погром, устроенный поляками, потом, конечно, казаками.
   После появления наших передовых частей поляки вошли в город на  3  дня,
еврейский погром, резали бороды, это обычно, собрали на рынке  45  евреев,
отвели в помещение скотобойни,  истязания,  резали  языки,  вопли  на  всю
площадь. Подожгли 6 домов, дом Конюховского на Кафедральной -  осматриваю,
кто спасал - из пулеметов, дворника, на руки  которому  мать  сбросила  из
горящего окна младенца  -  прикололи,  ксендз  приставил  к  задней  стене
лестницу, таким способом спасались.
   Заходит суббота, от тестя идем к цадику. Имени не разобрал. Потрясающая
для меня картина, хотя совершенно ясно видно умирание и  полный  декаданс.
Сам цадик - его широкоплечая, тощая фигурка. Сын - благородный  мальчик  в
капотике, видны мещанские,  но  просторные  комнаты.  Все  чинно,  жена  -
обыкновенная еврейка, даже типа модерн.
   Лица старых евреев.
   Разговоры в углу о дороговизне.
   Я путаюсь в молитвеннике. Подольский поправляет.
   Вместо свечи - коптилка.
   Я счастлив, огромные лица, горбатые носы, черные с проседью  бороды,  о
многом думаю, до свиданья, мертвецы. Лицо цадика, никелевое пенсне:
   - Откуда вы, молодой человек?
   - Из Одессы.
   - Как там живут?
   - Там люди живы.
   - А здесь ужас.
   Короткий разговор.
   Ухожу потрясенный.
   Подольский бледный и печальный, дает мне свой  адрес,  чудесный  вечер.
Иду, думаю обо всем, тихие, чужие улицы. Кондратьев с черненькой еврейкой,
бедный комендант в папахе, он не имеет успеха.
   А потом ночь, поезд, разрисованные лозунги коммунизма (контраст с  тем,
что я видел у старых евреев).
   Стук  машин,  своя  электрическая  станция,  свои  газеты,  идет  сеанс
синематографа, поезд сияет, грохочет, толстомордые солдаты стоят в хвост у
прачек. (на два дня)


   Житомир. 4.6.20

   Утром - пакеты в  Югроста,  сообщение  о  житомирском  погроме,  домой,
Орешникову, Нарбуту.
   Читаю Гамсуна. Собельман рассказывает мне сюжет своего романа.
   Новая рукопись Иова, старик живший в столетиях, отсюда унесли  ученики,
чтобы симулировать вознесение, пресыщенный иностранец, русская революция.