И еще: - А ты сомневался! "Реакция властей, - пишет Иосиф Бродский,  -  была
честнее, чем реакция интеллигенции: власти  просто  объявили  хранение  этих
книг преступлением..." Тогда как иные "интеллигенты" "...кинулись  по  дачам
(и домам творчества.  -  Н.П.)  и  заперлись  там,  чтобы  срочно  отстучать
собственные антивоспоминания". Из которых  мы  со  временем  узнаем,  что  у
Мандельштама, например, был "крайне  разросшийся  в  кости  зад"  ("Новое  о
Мандельштаме" Э. Г. Герштейн),  а  у  Н.  Я.  все  остальное  и  того  хуже.
Известный прозаик (не так двадцатых, как  тридца-тых-восьмидесятых)  прислал
Н. Я. почтой готовое обвинительное заключение. Это сочинение можно назвать и
другим словом, если взять в расчет, что вся почта Н.  Я.  перлюстрировалась.
Но автор был озабочен не этим. Он "отмывал" наше великое культурное  прошлое
(от Самуила Маршака до Мариэтты Шагинян), выводил Н. Я.  на  чистую  воду  и
закончил гневным финалом из пьесы Шварца: "Тень, знай свое место!"
   [IV] Я не хочу его называть: он, как говорила Н. Я., "был не из  худших".
Не буду называть и других обиженных. Их не так мало, и они сами - наперебой!
- называют себя. К тому же, они были добрыми знакомыми Н. Я.  (и  моими),  а
некоторые - друзьями. И мне неприятно углублять  и  усугублять  предпринятый
ими раскол.  Да  и  беда  у  них  общая  с  тысячами  тысяч  так  называемых
"безгрешных": они не хотят виниться, они хотят обвинять... "Все мы..." - как
сказала Н. Я., виновны в переоценке ценностей и капитуляции перед варварской
идеологией 20-30-х годов. Все мы виновны в капитуляциях  и  откатах  60-70-х
годов. И тем виновнее, чем меньше бед нам угрожало  за  наше  неповиновение.
Сейчас мы вылезаем из нашего общего помрачения, и мера освобождения от  него
измеряется мерой признания своей вины.  Мы  очень  хотели  выжить  и  хорошо
выглядеть при этом - во что бы то ни стало. Во что  бы  то  ни  стало  -  не
надо... Но это каждый решает для себя. А общий итог подводить рано. Если  он
будет положительным - и, объединившись в искреннем покаянии, мы  вернемся  в
лоно  мировой  и  национальной  культуры,  -  мы  убережем  наших  детей  от
предательств и сохраним с ними связь,  мы  восстановим  общность  не  только
левых с левыми, но и левых с правыми: одна страна, одна  культура  -  делить
нечего. Н. Я. родилась почти с веком - 30 октября 1899 года, в  Саратове.  О
детстве и родителях вспоминала редко - это было  из  другой  жизни.  Отец  -
присяжный поверенный, мать - врач. Родители возили ее в  Германию,  Францию,
Швейцарию, где, играя с детьми, она легко входила  в  стихию  чужого  языка.
Хорошее гимназическое образование (по настоянию отца Н. Я. сдала экзамен  за
мужскую  гимназию)  позволило  сдать  экстерном  за  университет  (в  начале
сороковых) и защитить диссертацию.  Почти  так  же,  как  в  филологии,  она
свободно ориентировалась в естественных науках, в русской философии и оте[V]
   чсствснной истории, ей вовсе не  чужда  была  (как  многим  гуманитариям)
математика, и  если  она  забывала  геометрическую  формулу,  то  доказывала
теорему. В живописи и поэзии она была не просто знатоком, но,  если  хотите,
законодателем. А  если  не  хотите  -  интересным  собеседником,  не  всегда
терпеливым.  По-разному  говорила  с  профессионалами  и  разговорщиками  от
литературы и искусства, с профессионалами - жестче, но в обоих случаях  -  с
пониманием и сочувствием. Дураков не любила. Упорствующих  выпроваживала.  В
печати  высказывалось  мнение,  что  Н.  Я.  как  человек  и  писатель  была
следствием и порождением двух поэтов,  с  которыми  ее  жизнь  была  связана
неразрывно: Мандельштама и Ахматовой. Это неправильно. Она равновелика Осипу
Мандельштаму в своем подвиге. Будь все иначе, мы не  имели  бы  ни  великого
поэта, ни чудовищного опыта выживания культуры в XX веке, ни  гениального  и
единственного  в  своем  роде  истолкования  нашего   печально-исторического
времени. Жизнь моя, писала Н. Я., начинается  со  встречи  с  Мандельштамом.
Первый  период  -  совместная  жизнь.  Второй  период  я  называю  загробной
жизнью... Но не в вечности, а в невероятном мире могильного ужаса, в котором
я провела пятнадцать лет (1938-1953), а в целом - двадцать лет  непрерывного
ожидания (1938-1958). Третий период - с конца  пятидесятых  годов,  когда  я
получила право называть свое имя, объяснять, кто я и о  чем  думаю.  В  годы
"невероятного мира" Н. Я. не включила ни вторую половину 20-х - первую 30-х,
когда О. М. был вычеркнут из литературного процесса (ему назначили  пенсию),
ни Чер-дынь (с дорогой - туда и обратно), где он выбрасывался  из  окна,  ни
Воронеж, с его изоляцией, безработицей и милицейским окошком  в  недоступный
мир неподнадзорного существования. А кому она могла объяснить, кто она  и  о
чем думает, после 1958 года? Нескольким близким людям, и так ли уж всем  без
риска? Нет, к этим двадцати годам надо прибавить еще десять, как минимум (за
счет 20-30-х), и двадцать по[VI]
   следних (60-70-е). Н. Я. так и не вышла из "невероятного мира"  (кровавой
и коварной войны с народом и его  цветом  -  интеллигенцией).  И  ее  друзья
успокоились за нее, может быть, только у церковных стен, где мир  загробный,
в смысле - вечный, проходит так близко, что приобщает к  катарсису.  Ей  это
чувство  давалось  редко.  Она  была  человеком  остросоциальным  и,   когда
перестала бояться за себя  и  О.  Э.  (все  было  или  издано,  или  надежно
спрятано), продолжала бояться  за  друзей.  И  делала  все  непозволительное
(зарубежные публикации, встречи  с  иностранцами),  преодолевая  смертельный
страх. Отсутствие страха - патология, говорила  она.  И  называла  тех,  кто
гордится этим, непугаными  идиотами.  Но  она  знала  разницу  между  просто
"плохо"  и  нашим  "седьмым  горизонтом",   между   временем   "сравнительно
вегетарианским" (когда сажают не всех подряд) и сталинщиной. И считала,  что
ей очень повезло. Наверно, она была права. Я познакомился с Н. Я.  в  начале
ее "третьего  периода".  Она  "уволилась",  как  всегда,  недобровольно,  не
доработав нескольких лет до  полной  пенсии.  И,  прописавшись  в  Тарусе  у
Оттенов, ездила в Москву добиваться реабилитации О. М. В  Москве,  как  и  в
прошлые годы, жила у Василисы Георгиевны Шкловской. В. Г. приезжала с семьей
на лето в Тарусу и селилась поблизости. Это была попытка  восстановить  хоть
какое-то  подобие  жизни,  склеить   первый   и   третий   периоды.   -   Не
рассчастливливайтесь, Наденька, - улыбалась В. Г. - Мы выжили только потому,
что  не  были  оптимистами.  В  Тарусе  в  то  время,  кроме  Оттенов,  жили
Паустовские, Аля Цветаева, дочь Марины, и отдельно, за забором -  Анастасия,
сестра Марины, поэт Аркадий Штейнберг с семьей, за рекой -  Поленовы,  а  на
лето приезжали Николай Заболоцкий, Николай Степанов, Фрида Вигдорова, другие
писатели  и  художники.  Ссыльные,  бывшие  ссыльные,  просто   интеллигенты
составляли здесь "кланы" в духе лучших традиций
   [VII]
   окраинных "городков империи". Таруса  выглядела  именно  таким  городком,
воздух которого делал человека свободным. Хотя была она окраиной всего  лишь
области - не страны,  -  а  бездорожье,  отделявшее  ее  от  начальства,  не
превышало 60 верст. Поэтому "рассчастливливаться", и верно, опасно было.  Но
и невозможно было устоять перед  соблазном.  И  люди  в  Тарусе  в  ту  пору
(неважно - по недомыслию  или  -  напротив)  говорили  прямее,  обменивались
рукописями и книгами, совершали  поступки.  Это  был  "хвост"  оттепели.  Не
прищемили его и после выхода "Тарусских страниц". Похолодало в Тарусе только
в конце 60-х, когда Н. Я. там уже  не  было,  а  место  интеллигентов  с  их
"гнилым гуманизмом" заняли младореволюционеры, лишенные этого предрассудка и
хорошо  прослоенные  провокаторами.  Что  останется  от  нашего  глухонемого
времени (глухого к предостережениям прошлого (хотя бы Ф. М. Достоевского)  и
почти  не  оставившего  по  себе  неподцензурного  слова)?  Для  внутреннего
пользования писались доносы, жалобы, отчеты. Для внешнего - наша разрешенная
литература. И  то  и  другое  -  ложь-,  ложки  дегтя  достаточно  на  любое
количество страниц. Писем, как жанра, не было, дневников не было: опасно для
жизни. Несколько книг  на  заре  "тысячелетнего  царства",  несколько  -  на
закате. Кое-что из написанного "в стол", где всегда недостает кислорода. И -
воспоминания. Книги, написанные сейчас, будут про сейчас.  Прошлое  не  надо
доигрывать на современных подмостках  -  это  будет  новая  ложь.  У  В.  Г.