[XIV] Все так - "за поэзию у нас убивают". Но ведь не только  за  поэзию.
Сколько сфабриковано было губительных дел против  интеллигенции,  и  "каждое
такое дело - эрмитажники,  историки,  словарники  -  это  крупица  народного
мозга, это мысль и это духовная сила, которую планомерно уничтожали". Это те
же  кормильцы,  что  и  крестьяне,  но  с  поправкой  -  душе-кормильцы!   -
современников и потомков... И наступил голод, Мы росли на голодном и вредном
пайке и до сих пор не можем оправиться от  нашего  затянувшегося  (чтобы  не
сказать - безнадежного!) невежества. "В Курске выловили знаменитых соловьев,
и молодняку не у кого учиться. Так  пала  курская  школа  соловьиных  певцов
из-за прихоти людей, посадивших лучших мастеров в клетки". - Кто ваш отец  в
поэзии? - спрашивала Н. Я., пытаясь уловить преемственность.  -  Мандельштам
называл Аннен-ского. А вы?.. Я терялся, полагая себя безотцовщиной.  "У  нас
нет родословной, - писал я тогда  о  нашем  поколении.  -  Мы  произошли  от
взрыва. Он порвал старые связи. И кости наших предков нам не собрать".  Было
ясно, что мы не от Суркова и даже не от Асеева - не тот смысловой состав!  -
и только много позже, в разговорах на Большой Черемушкинской, когда Гельфанд
говорил: "Откиньте занавеску и поставьте бутылку на стол", - мне  открылось,
что вышли мы (кто хоть сколько-нибудь вышел), как и наши отцы, из XIX века и
эллинов. В исторической традиции мы оказались ровесниками наших отцов, а они
нашими современниками: Ходасевич, Хлебников, Клюев;  конечно  -  Ахматова  и
Мандельштам; Пастернак, Гумилев, Цветаева. Круг ширился, в него вернулись  в
качестве  современников,  а  не  предшественников,   Блок,   Вл.   Соловьев,
Флоренский, Розанов, Франк, Сергий Булгаков и Сергий Трубецкой  и,  конечно,
Анненский.  Впрочем,  они  были  отчасти  и  предшественники,  а  собственно
предшественники начинались  с  Фета,  Тютчева,  Некрасова.  В  XIX  веке  мы
чувствовали себя как дома, из которого, как теперь  выяснилось,  только  что
вышли. Чтобы образовать
   [XV]
   свой, уже немало возведенный усилиями наших отцов-современников. Иначе  и
не могло быть. XIX век мы интуитивно предпочли пустоте "советского периода",
из которого (особенно из поэзии) было вычищено все честное и талантливое. Но
осознать свое выпадение из времени (свое отщепенство) было непросто.  -  Что
вы тут сидите на бревнышках, как  отщепенцы,  -  сказала  мне  и  двум  моим
друзьям веселая комсомолка в одной из  деревень  Калужской  области  в  1958
году. Это было смешно: мы не были отщепенцами, мы просто сходу не  вломились
в правление колхоза. Через десять лет это уже не было смешно. Честные  книги
и рукописи арестовывались вместе с читателями.  Последний  обыск  (известный
мне) был учинен весной 1983 года: был изъят архив Н. Я. Мы перестраивались в
"догутенберговскую", как говорила Анна Андреевна, эпоху.  Мы  разговаривали,
махнув на стены, у которых "уши". И разговоры случались жесткие. Впрочем,  в
последние год-два Н.Я. ослабела  настолько,  что  для  серьезного  разговора
собиралась с трудом, но все-таки собиралась и вела его уже  почти  всегда  в
узком кругу. А остальных гнала  на  кухню  ("Пошли  вон,  дураки!").  Как-то
неожиданно она перестала "выяснять отношения", чем занималась  всю  жизнь  с
пристрастием, а ее христианское смирение было своеобразно, как все в ней:  -
Она стерва, - говорила Н. Я. о какой-нибудь малопристойной особе. - Но я  ей
не  судья.  "Резкость  ее  не  всеми  была  понята,  -   пишет   архиепископ
Сан-Францисский Иоанн. - Брали ее  вне  широчайшего  контекста  общей  и  ее
жизни". И прежде, когда было больше сил, и потом, когда уже непонятно  было,
сколько  еще  продлится  наше  общее  с  Н.Я.  время,  она,  собравшись  для
разговора, торопила его. И не все выдерживали ее "натиск" и отходили, иногда
совсем. Я тоже отходил,  но  ненадолго,  остывал,  осмыслив,  и  возвращался
подчас за очередным подзатыльником ("побей, да научи!"), потому что для меня
эта "наука" была не кислородом, кото[XVI]
   рого может быть больше или меньше, но воздухом, без которого  невозможно.
Я   могу   назвать   многих   поэтов,   "восстановленных"   или   изначально
сформировавшихся под влиянием Н. Я. или ее книг. А  много  ли  надо  поэтов,
чтобы определить время? Итоги этой работы "по  склеиванию  позвонков"  конца
тысячелетия еще будут подведены. И тем досаднее было прочесть в  предисловии
М. Поливанова  к  первой  публикации  Н.Я.  (Юность.  1988.  №8),  что  "при
обсуждении стихов в  ней  (в  Н.Я.  -Н.П.)  сказывалась  манера  современной
школы". Помилуйте, Миша, "школа" могла быть (и, пожалуй, была) только одна -
Осипа Мандельштама. Но почему она - "современная"? "Она (то есть  Н.Я.-Н.П.)
хищно впивалась, - пишет М. Поливанов, - в строку и требовала ее  конкретной
интерпретации - и притом единственной. Так, например,  она  настаивала,  что
"Сияло   солнце   Александра"   <...>   написано    о    Пушкине".    Трудно
примитивизировать более  суждения  Н.  Я.  о  поэзии,  предпринятые,  как  я
полагаю,  исключительно  для  "оживляжа".  Но  обратимся  к  самой  Н.   Я.:
""Вчерашнее солнце" не Пушкин, - пишет она, - а просто любой  человек  <...>
Чего гадать, откуда пришло черное солнце, - оно есть даже в  Эдде"  ("Вторая
книга"). Видимо, М. Поливанов перепутал что-то. Но хуже другое, что он (один
из "лучших друзей") не разделял, оказывается, отдельных взглядов  Н.  Я.  (и
почему-то  -  не  спорил),   но   всего   лишь   прощал   ей   ее   "обидные
несправедливости" и "вряд  ли  обоснованные  обвинения".  "Друзья  ей  очень
многое прощали" - такое  "великодушие"  вряд  ли  уместно  в  предисловии  к
публикации друга, сохранившего не только свой светлый ум до последних  дней,
но и наши мозги  от  помешательств  века.  Не  будем  "рассчастливливаться".