прочел и кивнул. На их языке это называлось "ночная операция". Как  я  потом
узнала, все они твердо верили, что в любую ночь и в любом из наших домов они
могут  встретиться  с  сопротивлением.  В  их  среде  для  поддержания  духа
муссировались романтические легенды о  ночных  опасностях.  Я  сама  слышала
рассказ о том, как Бабель, отстреливаясь, опасно ранил  одного  из  "наших",
как выразилась повествовательница, дочь крупного чекиста,  выдвинувшегося  в
37 году. Для нее эти легенды были связаны с  беспокойством  за  ушедшего  на
"ночную работу" отца,  добряка  и  баловника,  который  так  любил  детей  и
животных, что дома всегда держал на коленях кошку, а дочурку учил никогда не
признаваться в своей вине и  на  все  упрямо  отвечать  "нет".  Этот  уютный
человек  с  кошкой  не  мог  простить  подследственным,  что  они  почему-то
признавались во всех возводимых на них обвинениях. "Зачем они это делали?  -
повторяла дочь за отцом. - Ведь этим они подводили и себя, и нас!"... А "мы"
означало тех, кто  по  ночам  приходил  с  ордерами,  допрашивал  и  выносил
приговоры, передавая в часы досуга своим друзьям  увлекательные  рассказы  о
ночных опасностях. А мне чекистские легенды о ночных страстях  напоминают  о
крошечной дырочке в черепе осторожного, умного, высоколобого Бабеля, который
в жизни, вероятно, не держал в руках пистолета. В наши притихшие, нищие дома
они  входили,  как  в  разбойничьи  притоны,  как  в  хазу,  как  в   тайные
лаборатории, где  карбонарии  в  масках  изготовляют  динамит  и  собираются
оказать вооруженное сопротивление. К нам они вошли в ночь с тринадцатого  на
четырнадцатое  мая  1934  года.  Проверив  документы,  предъявив   ордер   и
убедившись, что сопротивления не будет, приступили к обыску. Бродский грузно
опустился в кресло и застыл.  Огромный,  похожий  на  деревянную  скульптуру
какого-то чересчур дикого народа, он сидел и сопел, сопел и храпел, храпел и
сидел. Вид у него  был  злой  и  обиженный.  Я  случайно  к  нему  с  чем-то
обратилась, попросила, кажется, найти на полках книги, чтобы дать с собой О.
М., но он отругнулся: "Пускай Мандельштам сам ищет", - и снова засопел.  Под
утро, когда мы уже свободно ходили по комнатам и  усталые  чекисты  даже  не
скашивали нам вслед глаза, Бродский вдруг  очнулся,  поднял,  как  школьник,
руку и попросил разрешения выйти в уборную.  Чин,  распоряжавшийся  обыском,
насмешливо на него поглядел: "Можете идти домой",  -  сказал  он.  "Что?"  -
удивленно переспросил Бродский. "Домой", -  повторил  чекист  и  отвернулся.
Чины презирали своих штатских помощников, а Бродский был,  вероятно,  к  нам
подсажен,  чтобы  мы,  услыхав  стук,  не  успели  уничтожить   каких-нибудь
рукописей.



     Выемка

     О. М. часто повторял хлебниковские строчки: "Участок великая вещь! Это место свидания меня и государства... " Но эта форма встречи чересчур невинна - ведь Хлебников рассказал о заурядной проверке документов у подозрительного бродяги, то есть о почти классических отношениях государства и поэта. Наше
   свидание с государством происходило по другому и  более  высокому  рангу.
Незваные  гости,  действуя  по  строгому  ритуалу,   сразу,   без   сговора,
распределили между собой роли. Всего их было пятеро - трое  агентов  и  двое
понятых. Понятые развалились на стульях в передней и  задремали.  Через  три
года - в тридцать седьмом -  они,  наверное,  храпели  от  усталости.  Какая
хартия обеспечила нам право на присутствие понятых при обыске и аресте?  Кто
из нас еще помнит, что именно  эта  сонливая  парочка  понятых  обеспечивает
гражданам общественный контроль над законностью ареста: ведь ни один человек
не исчезал у нас во тьме и мраке без ордера и  понятых.  В  этом  наша  дань
правовым понятиям  прошлых  веков.  Присутствовать  при  аресте  в  качестве
общественного контроля стало у нас почти профессией. В каждом  большом  доме
для этого будили одних и тех же заранее намеченных людей, а в провинции двое
понятых обслуживали целую улицу или квартал. Они жили двойной  жизнью:  днем
числились служащими домоуправления - слесарями, дворниками, водопроводчиками
- не потому ли у нас всегда текут краны? - а по ночам  в  случае  надобности
торчали до утра  в  чужих  квартирах.  На  их  содержание  шла  часть  нашей
квартирной платы  -  это  ведь  тоже  расходы  по  содержанию  дома.  А  как
расценивалась их ночная работа,  мне  знать  не  дано.  Старший  из  агентов
занялся сундучком с архивом, а  двое  младших  обыском.  Тупость  их  работы
бросалась в глаза. Действовали они по инструкции, то есть искали  там,  где,
как  принято  думать,  хитрецы  прячут  тайные  документы  и  рукописи.  Они
перетряхивали  одну  за  другой  книги,  заглядывали  под  корешок,  портили
надрезами переплеты, интересовались потайными - кто не знает  этих  тайн?  -
ящиками в  столах,  топтались  вокруг  карманов  и  кроватей.  Запрятать  бы
рукопись в любую кастрюлю, она бы там пролежала до скончания века.  Или  еще
лучше просто положить на обеденный  стол...  Из  двух  младших  я  запомнила
одного - молодого, ухмыляющегося, толсторожего. Он перебирал книги, умиляясь
старым переплетам, и уговаривал нас поменьше курить. Вместо вредного  табака
он предлагал леденцы в жестянке, которую вынимал из кармана форменных  брюк.