- Вы можете внести ясность в ту давнюю историю, что произошла на  свадьбе
Олега Даля и Нины Дорошиной? Бывшие артисты  в  своих  мемуарах  пишут,  что
невеста сидела у вас на коленях, в  результате  Даль  обиделся,  сорвался  и
запил.
   - Нет. Дело в том, что мы, наоборот, прощались с Дорошиной... Вот  так...
То есть с Ниной у меня  действительно  был  долгий  серьезный  роман.  И  до
свадьбы мы простились, и  ей-богу,  наше  общение  на  свадьбе  -  это  было
совершенно невинно. Да никакой узурпации первой брачной ночи не было.  Какая
там первая брачная ночь, если до этого у нас с  ней  их  было  столько.  Да,
спектакль "Голый король" - это для нее.
   - В свое  время,  если  бы  существовал  такой  термин,  вас  бы  назвали
секс-символом "Современника". Ваши романы со всей женской  частью  труппы  -
миф, в конце концов, или нет?
   - Ну миф, конечно. Лиля Толмачева - моя первая жена. А все остальное -  я
ничего не буду говорить.
   - Вы единственный режиссер, который не позволил ни  одной  актрисе  стать
хозяйкой положения.
   - Я считаю, что это неэтично. Нехорошо. Я когда поступил во МХАТ, как  на
меня насели, чтобы я Аллу Покровскую, с которой мы тогда были мужем и женой,
взял во МХАТ. Я  сказал  "нет",  потому  что  понимал,  что  это  инструмент
воздействия на меня.
   - Некоторые считают, что вы, например, после раздела разрушили МХАТ.
   - А, ну это... Пускай считают. Мой уход во МХАТ... Это было трудно  в  то
время.  Старики  мхатовские  и  правительство  решили,  чтобы   кто-то   был
руководящим  товарищем   в   Художественном   театре.   Обсуждалась   фигура
Товстоногова, но старики решили меня. Почему? Потому что знали меня все-таки
все, и, может быть, им казалось, что со мной легче будет руководить.
   - Все старики вас позвали на царствование?
   - Кроме одного - Ливанова, который сам  надеялся  стать  худруком.  И  он
повел себя - ну как ребенок... Ведь мы с  ним  выпивали  вместе,  и  он  мне
говорил: "Олег, я все передам тебе, а ты - моему Васе" и так  далее,  и  так
далее. А тут я в первый день иду во МХАТ: "Здравствуйте, Борис  Николаевич".
Он отвернулся и все.
   - Вы переживали?
   - Ну мне казалось неудобным, неприятным это - я-то тут при чем? А Ливанов
потом подходил к театру: "Ну как там этот хунвейбин?" Да  если  говорить,  с
кем я был в более дружеских отношениях, то  с  Яншиным  (он  тоже  руководил
театром до этого). Да это неважно. Важно другое - старики меня пригласили. И
действительно была эта встреча на квартире у Яншина с мхатовскими стариками.
Как сейчас помню на столе огромную вазу с черешней. И там я поставил во-прос
- есть "Современник" и пусть, хотя бы с какой-то автономией,  но  он  должен
быть во МХАТе. Старики согласились. Я передал это все  современниковцам,  но
они не пошли. Я помню, сутки, целые ночи их уговаривал, но они считали,  что
МХАТ - это труп.
   - А из сегодняшнего дня - какой, по-вашему,  был  основной  мотив  отказа
пойти за вами, за учителем?
   - "Современник" - был уже их театр. И поэтому, сейчас я это понял, они не
могли уйти. Вы говорите: "Я увел артистов с собой". Я никого не уводил.  Это
потом поодиночке некоторые перешли.
   - После раздела  МХАТа  на  мужской  и  женский  с  Татьяной  Васильевной
Дорониной вы здороваетесь?
   - Здороваемся.
   - Вы замирились?
   - А мы никогда и не ссорились. Даю слово. Всегда здоровались.
   - Но это вам не помешало разделить МХАТ.
   - Это совсем другое дело. В гости не ходим друг к другу. И романа тоже не
было.
   - Заметьте, не я вас это спросила. А вы могли бы, как  Станиславский,  от
своего имущества отказаться в пользу МХАТа?
   - Станиславский деньги разумно давал. Он, например, ехал в  Париж,  через
месяц возвращался и свою золототкацкую  фабрику  пере-  (сейчас  это  модное
слово) перепрофилировал и стал производить кабель. Вот  фабрика  на  Таганке
"Москабель" -  это  все  Станиславский.  Вы  спрашиваете:  "Отдам  ли?"  Ну,
Господи, наверное, отдам в конце концов, если это будет так необходимо.
   - На протяжении многих лет МХАТ гордился своими традициями, еще были живы
те, кто работал с Станиславским. Теперь их нет? Скажите, что сейчас является
стержнем МХАТа?
   - Вы почитайте о взаимоотношениях Станиславского и Немировича-Данченко. И
там Станиславский уже в какие-то годы это поколение  не  очень  принимал.  Я
имею в виду то поколение, которое ушло. Осталась  одна  Степанова  (Ангелина
Степанова уйдет из жизни за неделю до смерти Ефремова - М.Р.). Станиславский
очень чувствовал и понимал людей. Как мне рассказывали, он собрал артистов в
портретном фойе и призвал чуть  ли  не  со  слезами  на  глазах:  "Клянитесь
продолжать именно это искусство". А они посмеиваются, ну,  мол,  старик  уже
совсем... Вот я и хочу, чтобы этот стержень возник бы.
   - Значит, его нет?
   - Ну он есть. Но это не стержень, а что-то другое - знакомое, ясное,  но,
ей-богу, не развиваемое. Понимаете?
   - Понимаю. Так же, как и понимаю, что МХАТ  сейчас  находится  в  сложном
положении. Это закономерный тупик?
   - Да вы знаете, этот сезон показал, что не тупик. Пять премьер выпустили.
   - А  почему  вы,  Олег  Николаевич,  решили  ставить  сейчас  "Сирано  де
Бержерака"?
   - Это вещь о какой-то идеальной любви и какой-то идеальной, к какой  надо
стремиться, жизни.