- Полагаю, - вежливо интересуется юная особа, - вы помните все о Крымской
войне?
   Почти оскорбленная, я отвечаю, что для этого еще  недостаточно  стара.  Я
категорически отбрасываю возможность своего участия  в  восстании  сипаев  в
Индии. Но согласна поделиться всем, что знаю об англо-бурской войне,  потому
что мой брат сражался в Южной Африке.
   Первое воспоминание, которое возникает у  меня  в  памяти,  -  отчетливая
картина: я иду с мамой по улицам Динара на  базар.  Мальчишка  с  тяжеленной
корзиной пирожков на полном ходу пулей врезается в меня,  расцарапывает  мне
руку и чуть не опрокидывает на землю.  Больно.  Я  заливаюсь  слезами.  Мне,
наверное, лет семь.
   Мама, превыше всего ставящая стоицизм поведения  в  общественных  местах,
тихо увещевает.
   - Подумай, - шепчет она, - о наших храбрых солдатах в Южной Африке.
   В ответ я реву еще громче.
   - Не хочу быть храбрым солдатом, я хочу быть трусихой.
   Отчего вспоминается то, а не другое? Жизнь -  вереница  диапозитивов.  Вы
сидите и смотрите на экран. Хлоп! Я, совсем маленькая, ем шоколадные  эклеры
на своем дне рождения. Хлоп! Прошло два года, и я на коленях у  Бабушки,  со
связанными взаправду руками и ногами. Я - цыпленок, прибывший только что  от
мистера Уайтли и приготовленный для духовки, и я почти в истерике от смеха.
   Всплывают мгновения - а между ними долгие месяцы или даже годы. А что  же
происходило тогда? И поневоле возвращаешься к вопросу Пер Гюнта: "Где я был,
я сам, я весь, я настоящий?"
   Нам не дано знать всего человека, хотя иногда в ярких мгновенных вспышках
мы видим его истинным. Думаю, что воспоминания,  какими  бы  незначительными
они ни казались, как раз и высвечивают внутреннюю человеческую суть.
   Я, сегодняшняя, точно такая же, как  та  серьезная  маленькая  девочка  с
белесыми льняными локонами. Дом - тело, в котором обитает дух, -  вырастает,
развивает инстинкты, вкусы, эмоции,  интеллект,  но  я  сама,  я  вся,  я  -
настоящая Агата, я - остаюсь. Я не знаю всей Агаты.  Всю  Агату  знает  один
только Господь Бог.
   Вот мы проходим  все  поочередно:  маленькая  Агата  Миллер,  юная  Агата
Миллер, Агата Кристи и Агата Мэллоуэн. Куда мы идем?  Конечно  же  никто  не
знает, и именно от этого перехватывает дыхание.
   Я всегда считала жизнь захватывающей и думаю так  до  сих  пор.  Мы  мало
знаем о ней - разве что крошечную частичку собственной, как актер,  которому
предстоит произнести несколько строк в первом акте. У него есть напечатанный
на машинке текст роли, и это все, что ему известно. Пьесы он не читал. Да  и
зачем? Все, что от него требуется, это  произнести:  "Телефон  не  работает,
мадам" - и исчезнуть.
   Но когда в день спектакля занавес  поднимется,  он  увидит  всю  пьесу  и
займет в ней место наряду с остальными персонажами.
   Думаю, что быть частичкой чего-то целого - одно  из  самых  увлекательных
таинств жизни.
   Я люблю жизнь. И никакое отчаяние, адские муки  и  несчастья  никогда  не
заставят меня забыть, что просто жить - это великое благо.
   Насладиться радостями памяти, не спеша писать время от времени  несколько
страниц - вот что я собираюсь делать. Задача,  на  решение  которой,  скорее
всего, уйдут годы. Но почему же задача? Это не задача, а прихоть, потворство
своему желанию.
   Однажды  меня  восхитил  старинный  китайский  рисунок,  я  полюбила  его
навсегда. На нем изображен сидящий под деревом старик. Он играет в бильбоке.
Рисунок называется: "Старик, наслаждающийся праздностью". Никогда не  забуду
его.
   Итак, предупредив, что собираюсь развлекаться, пожалуй, и начну.  И  хотя
нисколько не верю в свою способность  придерживаться  хронологии,  могу,  по
крайней мере, начать с начала.

   Часть первая
   ЭШФИЛД
   О! Ма сh`еrе Maison; mon nid, топ g^?te
   Le Passґe t'habite... O! mа ch`еre Maison*
   Глава первая
   Самое большое счастье, которое может выпасть в жизни,  -  это  счастливое
детство. У меня было очень счастливое детство. Милые моему сердцу дом и сад;
мудрая и терпеливая Няня; мама и папа, горячо любившие друг друга,  сумевшие
стать счастливыми супругами и родителями.
   Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что в нашем доме в  самом  деле  царило
благоденствие и главной его причиной была необыкновенная доброта моего отца.
В наши дни доброта не слишком ценится. Людей гораздо больше интересует, умен
ли человек, трудолюбив ли, приносит ли пользу  обществу,  вписывается  ли  в
принятые  рамки  поведения.  Но  Чарльз  Диккенс  в   "Давиде   Копперфилде"
восхитительно сказал об этом:
   " - А твой брат - добрый, Пеготти? - предусмотрительно осведомился я.
   - Ах, какой добрый! - воздев руки, воскликнула Пеготти"** .
   Задайте  себе  этот  вопрос,  вспомните  ваших  многочисленных  друзей  и
знакомых, и вы, наверное, удивитесь, как  редко  сможете  ответить  на  него
словами Пеготти.
   Сейчас мой отец вряд ли заслужил бы одобрение. Он был  ленив.  Но  в  его
времена никто не работал, имея постоянный доход, никто и не  ждал  этого.  В
любом случае я решительно  склоняюсь  к  тому,  что  из  папы  не  вышел  бы
работяга.
   Каждое утро он покидал наш дом в Торки и отправлялся в свой клуб. К обеду
возвращался в коляске, а после полудня снова ехал в клуб  играть  в  вист  и
приезжал домой как раз вовремя, чтобы переодеться к  ужину.  Весь  сезон  он
коротал свои дни в Крикетном клубе, президентом которого состоял.