Кончилось тем, что отец не построил дом в Америке. Он так полюбил  Торки,
что не захотел уезжать оттуда,  обосновался  в  своем  клубе  и  наслаждался
вистом и обществом друзей. Мама терпеть не могла жить возле моря, не  любила
светской жизни и была неспособна играть ни в одну  карточную  игру.  Но  она
счастливо жила в  Эшфилде,  давала  званые  обеды,  занималась  общественной
деятельностью и тихими вечерами с горячим нетерпением расспрашивала  папу  о
местных драмах и о том, что сегодня произошло в клубе.
   - Ничего, - весело уверял ее отец.
   - Но, Фред, наверняка же кто-нибудь рассказал что-то интересное?
   Отец послушно рылся в памяти, но ничего  не  мог  придумать.  Наконец  он
сообщал, что М. по-прежнему слишком скуп, чтобы купить утреннюю  газету;  он
приходит в клуб, читает новости, а потом норовит  пересказать  их  остальным
членам клуба.
   - Послушайте, друзья,  вы  видели,  что  напечатано  на  первой  странице
"Норд-Уэст"?
   Но никто не хочет его слушать, потому что он... самый богатый из  клубных
завсегдатаев.
   Мама, которая уже двадцать раз слышала  эту  историю,  не  удовлетворена.
Отец впадает в состояние  полного  блаженства.  Он  откидывается  на  спинку
кресла, вытягивает ноги к огню и  легонько  почесывает  голову  (запрещенное
удовольствие).
   - О чем ты думаешь, Фред? - спрашивает мама.
   - Ни о чем, - отвечает отец, и это чистая правда.
   - Но ведь это невозможно - ни о чем не думать!
   Подобные заявления отца всегда озадачивают маму. Она не  понимает  этого.
Ее голова всегда переполнена разными идеями. Не думать ни о чем - невозможно
себе представить! Она обычно думает о трех вещах одновременно.
   Спустя многие годы я поняла, что мамины мысли были далеки от  реальности.
Окружающий мир всегда представлялся ей в более ярких тонах, люди казались то
гораздо лучше, то хуже, чем были на самом деле. Может быть,  оттого,  что  в
детстве, маленькой спокойной девочкой, она никогда не  давала  выхода  своим
чувствам, у нее появилась склонность драматизировать окружающее.  Мама  была
наделена настолько сильным воображением, что не могла воспринимать  мир  как
однообразные будни.  У  нее  бывали  удивительные  вспышки  интуиции  -  или
внезапной способности читать мысли. Мой брат, юный офицер, попал  однажды  в
затруднительное финансовое  положение  и  хотел  скрыть  это  от  родителей.
Вечером, глядя на его нахмуренное лицо, мама сказала:
   - Послушай, Монти, - ты ходил к ростовщику и поднял завещание дедушки. Не
надо было этого делать. Лучше пойти к отцу и рассказать ему обо всем.
   Мамина способность проникать в душевные тайны всегда поражала всю  семью.
Моя сестра однажды сказала:
   - Если я не хочу, чтобы мама о чем-то узнала, я даже думать  об  этом  не
стану в ее присутствии.
   Глава вторая
   Всегда трудно выбрать первое воспоминание. Отчетливо помню день рождения,
когда мне исполнилось три года. Чувство собственной значительности,  которое
я тогда испытала. Мы пили чай в саду - в том уголке, где потом  между  двумя
деревьями повесили гамак.
   На чайном  столике,  уставленном  множеством  сладостей,  меня  поджидает
облитый сахарной глазурью торт с тремя свечами. Но главное событие дня - это
крошечный  красный  паучок,  настолько  маленький,  что  я  едва  могу   его
разглядеть; он бежит по белой скатерти, и мама говорит:
   -  Это  паучок  счастья,  Агата,  паучок  счастья  в  честь  твоего   дня
рождения...
   Потом в памяти все сливается,  кроме  нескончаемой  дискуссии  по  поводу
количества эклеров, которые позволяется съесть моему брату.
   Прекрасный, надежный и вместе с тем такой волнующий  мир  детства!  Меня,
наверное, больше всего увлекал сад. С каждым годом он значил  для  меня  все
больше и больше. Я знала в нем каждое дерево и  каждому  приписывала  особую
роль. С незапамятных времен он делился для меня на три части.
   Во-первых, огород,  обнесенный  высокой  стеной,  примыкающей  к  дороге.
Совершенно неинтересно, если не считать клубники и зеленых яблок, которые  я
поглощала в огромных количествах. Кухня - все ясно. Никакого волшебства.
   Потом шел собственно сад - вытянутая в длину лужайка, сбегающая по склону
холма,  усеянная  разными  интересными  "существами".  Каменный  дуб,  кедр,
секвойя (такая высокая, что голова кружилась). Две  пихты,  по  неясной  для
меня  теперь  причине  олицетворявшие  моих  брата  и  сестру.  Я  осторожно
проскальзывала на третью ветку дерева Монти. Если же тихонько  пробраться  в
глубь кроны дерева Мэдж, можно было сесть на гостеприимно изогнувшуюся ветку
и оттуда никем не замеченной наблюдать за жизнью внешнего мира.  И  еще  там
было дерево - я называла его  скипидарным  -  с  густой  и  сильно  пахнущей
смолой, которую я тщательно накапливала: это был  "драгоценный  бальзам".  И
возвышался бук - самое высокое дерево в  саду,  щедро  раскидывавший  кругом
орешки, которые я с наслаждением поедала. Медный бук,  который  тоже  рос  в
нашем саду, я почему-то не причисляла к своим деревьям.
   И наконец, лес. В моем  воображении  он  выглядел,  да  и  сейчас  смутно
вырисовывается как самый настоящий  Нью-Форест.  Лиственный,  скорее  всего,
ясеневый лес,  с  вьющейся  между  деревьями  тропинкой.  Все,  связанное  с
представлением о лесе, жило здесь. Тайна, опасность, запретное удовольствие,
неприступность, неведомые дали...