Лесная тропа выводила  к  крокетной  площадке  или  теннисному  корту  на
вершине откоса против окна гостиной. Тотчас волшебство кончалось.  Вы  снова
оказывались в мире повседневности, где дамы, придерживая подол юбки,  катили
крокетные шары или в соломенных шляпках играли в теннис.
   Досыта насладившись игрой в сад, я возвращалась  в  детскую,  где  царила
Няня - раз и навсегда, непреложно и неизменно. Может быть, оттого,  что  она
была уже совсем немолода и страдала ревматизмом, я  всегда  играла  рядом  с
Няней, но никогда - с ней  самой.  Больше  всего  я  любила  превращаться  в
кого-нибудь. Сколько себя помню, в моем воображении существовал целый  набор
разных придуманных мною друзей. Первая  компания,  о  которой  я  ничего  не
помню, кроме названия, - это Котята. Кто были Котята, не  знаю,  -  не  знаю
также, была ли я одним из них, - помню только их имена: Кловер, Блэки и  еще
трое. Их маму звали миссис Бенсон.
   Няня была достаточно мудрой, чтобы  не  говорить  со  мной  о  них  и  не
пытаться принять участие в беседе, тихо журчавшей у ее ног. Может  быть,  ее
вполне устраивало, что я так легко нахожу себе развлечения.
   Поэтому для меня было  страшным  ударом,  когда  однажды,  поднимаясь  по
лестнице, я услышала, как наша горничная Сьюзен говорит:
   - По-моему, ее совершенно не интересуют игрушки. Во что она играет?
   И прозвучавший в ответ голос Няни:
   - О, она играет, будто она котенок с другими котятами. Почему  в  детской
душе существует такая настоятельная потребность  в  секрете?  Сознание,  что
кто-то - даже Няня - знает о Котятах, потрясло меня до  основания.  С  этого
дня я никогда больше не бормотала вслух во время игры.  Это  мои  Котята,  и
никто не должен знать о них.
   Разумеется, у меня были игрушки. Как младшей, мне  всячески  потакали  и,
наверное, покупали все на свете. Но я не помню ни одной, кроме, и то смутно,
коробки с разноцветным бисером, который я нанизывала на нитки и делала бусы.
Заодно припоминаю занудливого, гораздо старше меня кузена, который все время
спорил со мной и называл синий бисер  зеленым,  а  зеленый  синим.  А  я  из
вежливости не спорила. Шутка казалась мне плоской.
   Из кукол помню Фебу,  на  которую  я  не  слишком  обращала  внимание,  и
Розалинду, Рози. У нее были длинные  золотые  волосы,  и  я  восхищалась  ею
неимоверно, но долго играть с ней не могла, предпочитая Котят. Миссис Бенсон
была ужасно бедной и печальной, - семья еле  сводила  концы  с  концами.  Их
отец, настоящий  морской  капитан  Бенсон,  погиб  в  море,  поэтому  они  и
оказались в такой нужде.  Этим  сюжетом  сага  о  Котятах  более  или  менее
исчерпывалась, если не считать, что у меня  в  голове  смутно  вырисовывался
другой,  счастливый  конец:  оказывалось,  что  капитан  Бенсон  уцелел,  он
возвращался, притом с солидным состоянием,  как  раз  в  тот  момент,  когда
ситуация в доме Котят становилась уже совершенно отчаянной.
   От Котят я перешла к миссис Грин. У миссис Грин было сто детей, но самыми
главными всегда оставались Пудель, Белка и Дерево. Именно с ними я совершала
все свои подвиги в саду. Они не олицетворяли собой точно ни детей, ни собак,
а нечто неопределенно среднее между ними.
   Раз в день, как полагалось всем хорошо воспитанным детям, я "отправлялась
на прогулку". Я этого терпеть не могла, в особенности потому, что надо  было
застегнуть на все пуговицы ботинки, - необходимое условие. Я плелась позади,
шаркая ногами; единственное, что заставляло меня ускорить шаг, были рассказы
Няни. Ее репертуар состоял из шести историй,  крутившихся  вокруг  детей  из
разных семей, в которых она жила. Я  не  помню  ничего:  в  одной,  кажется,
фигурировал тигр из Индии, в другой - обезьяны, в третьей - змеи.  Все  были
страшно интересные, и я имела право выбирать. Няня повторяла их без  устали,
не проявляя ни малейших признаков неудовольствия.
   Иногда как большую награду  я  получала  разрешение  снимать  белоснежный
Нянин чепец. Без него  она  сразу  становилась  частным  лицом,  теряя  свой
официальный статус. И тогда, с невероятным трудом задерживая дыхание, потому
что для четырехлетней девочки это было совсем нелегко, я  обвязывала  вокруг
ее головы широкую голубую атласную ленту. После чего отступала на  несколько
шагов назад и восклицала в восторге:
   - Ой, Няня, до чего ты красивая!
   Она улыбалась и отвечала своим ласковым голосом:
   - В самом деле, милая?
   После  чая  меня  наряжали  в  накрахмаленное  муслиновое  платье,  и   я
спускалась в салон, чтобы поиграть с мамой.
   Если прелесть историй Няни заключалась в том, что они никогда не менялись
и служили для меня оплотом незыблемости, очарование рассказов мамы  состояло
в том, что она ни разу не повторила ни одного из них, ее истории всегда были
разными, и мы в самом деле ни разу не играли с ней в одну и ту же игру. Одна
сказка, как я вспоминаю, была о мышке по имени Большеглазка. С Большеглазкой
происходили разные  приключения,  и  вдруг  однажды,  к  моему  ужасу,  мама
объявила, что сказки о Большеглазке  кончились.  Я  так  плакала,  что  мама
сказала:
   - Но я расскажу тебе о Любопытной Свече.
   У нас были готовы  уже  два  эпизода  из  жизни  Любопытной  Свечи,  явно
носившие детективный характер, когда вдруг, ни с того ни с  сего,  заявились
непрошеные гости; они пробыли у нас несколько дней, и  наши  тайные  игры  и
истории повисли в воздухе  неоконченными.  Когда  гости  наконец  уехали,  я
спросила маму, чем же кончается "Любопытная Свеча", - ведь мы остановились в
самом  захватывающем  месте,  когда  преступник  медленно  подливал   яд   в
подсвечник, - мама страшно растерялась и явно не могла вспомнить, о чем идет
речь. Этот прерванный сериал до сих пор тревожит мое воображение.