Другая упоительная игра заключалась  в  том,  чтобы  собрать  все  банные
полотенца, составить вместе столы и стулья и построить дом, в который  можно
было вползти только на четвереньках.
   Я плохо помню своих брата и сестру, думаю, оттого, что они были в  школе.
Брат - в Хэрроу, а сестра  -  в  Брайтоне,  в  школе  мисс  Лоренс,  которая
впоследствии стала Роудин. Передовые идеи, как считалось, свойственные маме,
побудили ее отдать  дочь  в  пансион,  а  папа  оказался  достаточно  широко
мыслящим, чтобы разрешить ей сделать это.  И  в  самом  деле,  мама  обожала
разные новшества.
   Ее собственные эксперименты касались в основном религии.  Думаю,  что  ее
по-настоящему тянуло к мистицизму. У нее был дар молиться,  дар  погружения,
но ее горячая вера и набожность никак  не  могли  обрести  подходящую  форму
вероисповедания. Многострадальный папа позволял вовлекать себя то в одну, то
в другую конфессию.
   Большинство религиозных метаний пришлось на пору до моего рождения.  Мама
чуть было уже не стала прихожанкой Римской католической церкви, но потом  ее
потянуло к унитаризму (именно поэтому мой брат оказался некрещеным), затем в
ней пустила ростки теософия, но тут ее постигло разочарование в  проповедях,
которые читала миссис Бисент. После короткого периода горячей приверженности
зороастризму она наконец, к вящему облегчению  отца,  обрела  покой  в  лоне
англиканской церкви. Возле ее кровати висело изображение святого  Франциска,
а "Подражание Иисусу Христу" стало ее настольной книгой, которую она  читала
денно и нощно. Я не расстаюсь с этой книгой по сей  день.  Папа  простодушно
исповедовал ортодоксальное христианство.  Каждый  вечер  он  молился,  а  по
воскресеньям ходил в церковь. Религия была частью его повседневной жизни, не
вызывающей сердечных смут; но если мама нуждалась  в  каких-то  приправах  к
религии - что ж, он не возражал. Как я уже сказала, это был добрый человек.
   Думаю, папа испытал большое облегчение, когда к  моменту  моего  рождения
мама возвратилась в лоно англиканской церкви и это позволило крестить меня в
церковном приходе. Меня назвали Мэри в честь папиной  бабушки,  Кларисса  по
матери и Агата - это имя подсказала маме по дороге  в  церковь  ее  подруга,
сказав, что оно очень красивое.
   Своими религиозными воззрениями я обязана Няне, которая  была  библейской
христианкой. Она не ходила в  церковь,  но  читала  Библию  дома.  Соблюдать
Субботу она считала священным долгом, и всякая суетность, по ее мнению, была
смертным  грехом  в  глазах  Всемогущего.  Я  с  несносной  самоуверенностью
причисляла себя к "спасенным душам". По воскресеньям я ни во что не  играла,
не пела, не садилась за рояль и страшно тревожилась за вечное спасение отца,
потому что он воскресными вечерами  наслаждался  крокетом  и  позволял  себе
подшучивать над кюре, а однажды даже над епископом.
   Неожиданно мама, охваченная  страстным  энтузиазмом  по-новому  направить
образование девочек, склонилась к совершенно  новой  точке  зрения:  ребенку
нельзя позволять читать до восьми лет - это полезнее  для  глаз,  да  и  для
головы.
   Однако на этот раз у мамы ничего не получилось. Если сказка,  прочитанная
вслух, мне нравилась, я обычно просила  потом  книжку  и  изучала  страницы,
которые, сама не  знаю  как,  постепенно  становились  понятными.  Во  время
прогулок с Няней я спрашивала ее,  какие  слова  написаны  на  вывесках  над
лавками, на афишных щитах. В результате однажды я обнаружила, что совершенно
свободно читаю "Ангела любви". Очень гордая, я стала читать эту книгу  вслух
Няне.
   - Боюсь, мэм, - извиняющимся тоном сказала Няня маме на следующий день, -
мисс Агата научилась читать.
   Мама очень расстроилась, но делать было нечего. Мне не исполнилось и пяти
лет, когда передо мной открылся мир книг. С тех пор я  просила  к  Рождеству
или на день рождения дарить мне книги.
   Отец сказал, что если уж я умею читать, хорошо бы научиться и писать. Это
оказалось далеко не так приятно. Измятые  тетради,  заполненные  крючками  и
палочками, все еще хранятся в глубине шкафов. "В" трудно отличить от "R",  я
не различала эти буквы, потому что привыкла читать слова, а не  составляющие
их знаки.
   Потом папа заявил, что я могу заодно  начать  заниматься  и  арифметикой.
Каждое утро после первого завтрака я садилась к окну в столовой  и  от  души
наслаждалась цифрами в отличие от упрямых фигурок, составлявших алфавит.
   Отец гордился моими успехами. В качестве поощрения я  получила  маленькую
коричневую  книжку  "Задачи".  Я   любила   "Задачи".   Хотя   за   интригой
маскировались подсчеты, но в ней самой для меня заключалась некая  прелесть.
"У Джона было пять яблок, а у Джорджа шесть; если Джон возьмет у Джорджа два
яблока, сколько яблок останется у Джорджа к концу дня?" и  т.  д.  Размышляя
над этой проблемой сейчас, я чувствую  настоятельную  потребность  ответить:
"Это зависит от того, насколько Джордж любит яблоки". Но тогда  я  писала  в
ответе "четыре", испытывала удовлетворение от  разрешения  столь  запутанной
ситуации и от себя добавляла: "...А у Джона будет семь". Маму удивляло,  что
я так  люблю  арифметику,  так  как  она  никогда  не  чувствовала  вкуса  к
бесполезным, по ее мнению, цифрам, доставлявшим ей кучу  хлопот  в  связи  с
приходившими домой счетами, заботу о которых в конце  концов  брал  на  себя
отец.