Домой отец приходил усталый, измотанный. Делал два круга по  дорожке  вокруг
дома на Ленинских горах, ужинал, вытаскивал из портфеля толстые разноцветные
папки с бумагами - вечернюю порцию работы. Ежедневно отцу на  стол  ложились
многостраничные проекты постановлений правительства,  записки  по  различным
вопросам,  донесения  послов  и  разведки,  обзоры  зарубежной  прессы  плюс
подавляющее   большинство   газет,   от   "Правды"   до   "Строительной"   и
"Учительской".   Отец   читал   все,   внимательно   просматривал    газеты,
заинтересовавшие его статьи откладывал на  вечер  для  детального  изучения.
Устраивался он тут же, в столовой, на уголке стола, или поднимался на второй
этаж в  свою  спальню.  И  хотя  в  доме  был  кабинет,  он  им  никогда  не
пользовался. Как правило, работа затягивалась до полуночи. Утром, к  девяти,
он всегда был на работе. От бесконечного  чтения  болели  глаза.  Когда  ему
стало совсем невмоготу, отец  попросил  помощников  сортировать  поступающую
почту, отбирать для  него  наиболее  важные  материалы,  а  по  остальным  -
составлять обзоры. Жизнь сразу облегчилась. Через  пару  недель  отец  решил
проверить, что помощники сочли  недостойным  его  внимания.  Оказалось,  что
критерии  отца  и  помощников   различались   и   различались   значительно.
"Неважные", по  их  мнению,  материалы  ему  представлялись  очень  важными,
"второстепенная"  информация  -  решающей.  Пришлось  вернуться   к   старой
практике. Только все чаще он  просил  кого-нибудь  из  помощников  или  нас,
детей, почитать вслух.
   В те годы Президиум ЦК принял решение, устанавливающее  отцу  сокращенный
рабочий день и  дополнительные  две  недели  отпуска.  Решение  осталось  на
бумаге, работа занимала не только весь рабочий  день,  но  и  все  свободное
время. Дополнительным  отпуском  он  пользовался  -  хорошо  было  уехать  в
Пицунду, в Крым или Беловежскую Пущу, хоть чуть-чуть оторваться  от  рутины.
Там отец мог сосредоточиться, обдумать кардинальные проблемы. Свои выводы  и
предложения он тут же оформлял в виде записок в ЦК. Часто  отец  пользовался
свободным временем на отдыхе для совещаний или просто для бесед с учеными  и
конструкторами. Помню  многолюдные  собрания,  обсуждавшие  в  Пицунде  пути
развития авиации, ракетостроения, химии.
   Отец твердо отдавал себе отчет в том,  что  силы  его  на  исходе,  да  и
приближающийся семидесятилетний юбилей знаменовал  определенный  рубеж.  Все
чаще и настойчивее обращался он к мыслям о  преемнике.  Все  чаще  думал  об
отставке. О желании уйти не раз говорил  в  кругу  семьи,  иногда  в  шутку,
иногда всерьез. Возвращался он к этому вопросу  и  в  разговорах  со  своими
коллегами по Президиуму ЦК.
   "Мы,  старики,  свое  отработали.  Пора  уступать   дорогу.   Надо   дать
возможность молодежи поработать" - вот,  насколько  я  помню,  типичное  его
высказывание на  эту  тему.  При  этом  он  широко  улыбался,  а  окружающие
похохатывали, сводя его слова к шутке.
   В 1964 году он впервые заговорил об отставке публично, на одной из встреч
с молодежью. Его речь была опубликована во всех газетах.  Скрывались  ли  за
этими словами  серьезные  намерения?  Думаю,  отец  действительно  собирался
уходить. Не раз он упоминал о приближающемся XXIII съезде партии как о своем
последнем рубеже.
   Если дома его слова не встречали возражений, то товарищи по работе  бурно
протестовали.
   - Что вы, Никита Сергеевич! Вы отлично выглядите! У вас и сил больше, чем
у молодого! - слышалось в ответ на его мысли вслух.
   Мне трудно сказать, мог ли он принять такое решение  в  действительности.
Ведь у него рождались все новые замыслы, планы.  Хотелось  претворить  их  в
жизнь, а уж потом уйти.
   Но какими бы серьезными ни были мысли об отставке, о своем преемнике отец
думал  неотступно.  Один  кандидат  заменялся  другим,  потом   третьим.   А
окончательного решения все не виделось, хотелось найти достойного человека и
обязательно помоложе, поэнергичнее.
   В конце концов он остановился на Фроле Романовиче Козлове. Ему все больше
доверялся отец, хотя и не обходилось без конфликтов, острых перепалок.
   Однако случилось несчастье. Козлов тяжело заболел  -  инсульт.  Когда  он
немного пришел в себя и вернулся  из  больницы  на  дачу,  отец  поехал  его
навестить. Был выходной день, и, как  обычно,  он  захватил  с  собой  меня.
Раньше Козлов часто бывал у нас дома, и наши семьи хорошо знали друг друга.
   Дача  Козлова  располагалась  неподалеку,  сразу  за  Успенским.  Миновав
стандартные зеленые ворота, машина остановилась у  подъезда.  Встречала  нас
жена Фрола Романовича и еще какие-то люди. Прошли в дом. Кровать, на которой
лежал Фрол Романович, стояла посередине комнаты, чтобы сестрам было  удобнее
подходить к больному. У стены стоял столик  с  лекарствами,  стерилизатором,
шприцами.
   Козлов  полулежал  на  подоткнутых  подушках,  бледное  лицо  отсвечивало
желтизной. Когда мы вошли, он узнал  отца,  попытался  сдвинуться  с  места,
заговорить, но речь была бессвязна. Впечатление  он  производил  удручающее.
Отец постоял возле него некоторое время, пытался  ободрить,  шутил  в  своей
манере, говоря, что Козлов, мол, отдыхает, симулирует. Пора выздоравливать -
и на работу.