Если бы в этом и заключалась мечта сумасшедшего, не было бы ни  издания
собрания сочинений, ни судебного процесса 1956 года. Но интерпретация Сада с
изумительной точностью соответствует извечной вселенской утрате божественной
силы, обществу, где разум находит оправдание  лишь  законам,  продиктованным
природой.  В  его  эпоху  герои  и  героини  творений  автора   томились   в
безысходности своих величайших замыслов. Для разрушения существующего мира у
них  не  хватало  ни  сил,  ни  власти.  В  "Жюльетте"  героиня  сожалеет  о
невозможности погубить город, вызвав извержение Везувия.  Вместо  этого  она
должна довольствоваться пыткой молодой женщины, которую затем  сбрасывает  в
кипящую лаву вулкана. Какое-то успокоение наступает позже, после  того,  как
отравив систему водоснабжения города, героиня погубила полторы тысячи людей.
К 1956 году наука значительно преуспела в этом, обуздав  ядерную  реакцию  и
добившись  невиданных  достижений  в  бактериологии,  благодаря  чему  стало
возможным уничтожение жизни на всей земле. Двух столетий научного  прогресса
хватило на то, чтобы в свете амбиций  военных  стратегов  и  их  оружейников
померкли честолюбивые помыслы Жюльетты и ее друзей.
   Безусловно,  велись  споры  относительно  романов  Сада,   показывающих
последствия того, что произойдет, если  человечеству  вздумается  отвергнуть
мир  божественных  нравственных  устоев.  Но  этот  протест  служил  желанию
подчеркнуть двусмысленность, присутствующую если не в его работе, то  в  его
жизни. Отвергал Сад божественный уклад мира или нет, но эта его  одержимость
Провидением и искаженные фразы сквернословия дают все основания предположить
- его основная мания носила скорее религиозный, чем сексуальный характер. На
протяжении  двух  сотен  лет  он  являлся,  пожалуй,  единственным   крупным
писателем, задумавшимся над невозможным и отразившим  свои  выводы  в  форме
повествований, которые считались непечатными как в  его  собственное  время,
так и два столетия спустя. Вольтер показал, что в этом лучшем  из  возможных
миров далеко не все дано во благо. Но даже  голос  этого  мыслителя  казался
слабым отзвуком на фоне садовского срывания завесы с  вселенной,  где  балом
правит зло и погибель, где не обделенные разумом мужчины и женщины предаются
усладе в этой грубой эротической прелюдии к никем не оплакиваемому  забвению
рода человеческого.
   После провала процесса, возбужденного  в  1960  году  в  Англии  против
"Любовника леди Чаттерлей", и проигранных процессов против этой же  книги  и
"Тропика Рака" Генри Миллера в Соединенных Штатах в 1959 и 1964 годах, книги
Сада начали публиковаться более широко. В Англии подобные издания выходили в
значительной степени подчищенными. Так продолжалось до появления в 1989 году
романа "120 дней Содома". В Нью-Йорке и Лос-Анжелесе переводы  появлялись  в
красочном   оформлении,   без   каких-либо   пропусков   и    сопровождались
комментариями академиков  и  литературоведов,  в  которых  делался  упор  на
важность публикаций. Имени Сада, предусмотрительно вымаранному из  сообщений
об эпохе Просвещения и Революции, при публичном одобрении критиков и  ученых
теперь снова вернули его политическую и культурную  ценность.  Предание  его
забвению  в  девятнадцатом  веке  по  причине,  лаконично  суммированной   в
высказывании Мишле  "страшный  безумец",  представлялось  теперь  поспешным.
Действительно,  его  работы,  с  которыми  в  шестидесятые  годы  столкнулся
Западный мир, приобрели особое значение  для  нового  поколения,  рожденного
революционными потрясениями.
   Сад стал символом этих лет, каким за тридцать лет до этого  он  являлся
для сюрреалистов. Все  же  основными  покупателями  его  книг  оказались  не
интеллектуалы Нового Левого крыла. Они относились к публике,  которую  можно
было встретить на таких фильмах ужасов, как "Дом, где в почете плети" или на
гетеросексуальной оргии "Я больше не люблю тебя".  Их  субкультура  отражала
героя, превозносимого  выше  некуда  в  "Марат-Саде"  Вейсса,  или  критикой
фашизма в картине Пазолини "Садо: 120 дней", появившейся на экранах  в  1974
году.
   Среди более широкой публики возрождение репутации  Сада  не  продлилось
сколько-нибудь долго. Благодатной почвой для коммерческой порнографии он  не
стал. Для мужчин и женщин, которых мало  интересовала  революция,  настоящая
или прошлая, его имя значило больше,  нежели  книги.  Читателей  этого  рода
больше интересовало, проделывал ли маркиз де Сад те вещи, которые описывал в
своих романах, и если получали на свой вопрос положительный ответ,  то  они,
скорее, предавались томлению об удовольствиях, полученных  в  последние  дни
старого режима французским дворянином, чем откликались на горячие призывы  к
революционному насилию.

   - 2 -

   Несмотря на то, что творения Сада пересекли Ла-Манш в виде  значительно
приглаженных переводов, именно в Англии десять лет спустя после  процесса  в
Париже произошел всплеск его дурной славы. Преступление и характер судебного
разбирательства ни в малейшей степени не напоминали интеллигентные дебаты  в
уголовном суде Парижа. Но имя Сада снова всплыло в судебном процессе.