Из Вильно мы поехали в Варшаву. Я запомнил только  памятник Копернику и
кавярни,  где  бабушка  угощала  меня "пшевруцоной  кавой"  -- "перевернутым
кофе": в нем было больше  молока, чем  кофе.  Она угощала меня пирожными  --
меренгами, таявшими во  рту с маслянистой  холодной сладостью. Нам  подавали
вертлявые девушки в гофрированных передниках.
     Из Варшавы мы поехали с бабушкой в Ченстохов, в знаменитый католический
монастырь Ясна-гура, где хранилась "чудотворная" икона божьей матери.
     Впервые я тогда столкнулся с религиозным фанатизмом. Он  потряс меня  и
напугал.  С тех пор страх перед фанатизмом и отвращение  к нему вошли  в мое
сознание. Я долго не мог избавиться от этого страха.
     Поезд пришел в Ченстохов рано утром. От вокзала до монастыря, стоявшего
на высоком зеленом холме, было далеко.
     Из  вагона вышли богомольцы  -- польские крестьяне  и крестьянки. Среди
них были и  городские обыватели в пыльных котелках; Старый,  тучный ксендз и
мальчики-причетники в кружевных одеяниях ждали богомольцев на вокзале.
     Тут  же, около  вокзала, процессия богомольцев выстроилась  на  пыльной
дороге. Ксендз благословил ее  и пробормотал в нос молитву. Толпа рухнула на
колени и поползла к монастырю, распевая псалмы.
     Толпа ползла на коленях до  самого монастырского собора. Впереди ползла
седая  женщина  с  белым исступленным  лицом. Она  держала  в  руках  черное
деревянное распятие.
     Ксендз  медленно  и равнодушно  шел  впереди  этой  толпы. Было  жарко,
пыльно,  пот катился по  лицам.  Люди хрипло дышали,  гневно оглядываясь  на
отстающих.
     Я схватил бабушку за руку. -- Зачем это? -- спросил я шепотом.
     --  Не бойся,--ответила  бабушка  по-польски.--Они грешники.  Они хотят
вымолить прощение у пана бога.
     -- Уедем отсюда,-- сказал я бабушке.
     Но она сделала вид, что не расслышала моих слов.
     Ченстоховский  монастырь оказался  средневековым замком. В  стенах  его
торчали ржавые шведские ядра. В крепостных рвах гнила зеленая вода. На валах
шумели густые деревья.
     Подъемные   мосты  на  железных   цепях  были  опущены.  Мы  въехали  в
извозчичьем  экипаже   по  такому  мосту  в  путаницу  монастырских  дворов,
переходов, закоулков и аркад.
     Служка-монах,  подпоясанный  веревкой,   провел   нас  в   монастырскую
гостиницу. Нам отвели холодную сводчатую комнату. Неизменное распятие висело
на стене. На пробитые гвоздями латунные ноги Христа кто-то: повесил венок из
бумажных цветов.
     Монах  спросил  бабушку,  не  страдает  ли  она  болезнями,  требующими
исцеления. Бабушка  была  очень мнительная и  тотчас пожаловалась на боли  в
сердце. Монах достал из кармана коричневой рясы  горсть маленьких, сделанных
из  серебра сердец, рук,  голов  и даже  игрушечных  младенцев и высыпал  их
горкой на стол.
     -- Есть сердца,-- сказал он,-- на пять рублей, на десять и на двадцать.
Они уже  освященные. Остается только повесить их с  молитвой на икону божьей
матери;
     Бабушка купила маленькое пухлое сердце за десять рублей.
     Бабушка сказала, что  ночью мы пойдем в костел на торжественную службу,
напоила  меня чаем с варшавскими черствыми  булочками и прилегла  отдохнуть.
Она уснула.  Я смотрел  в  низкое окно. Прошел монах в  блестящей выгоревшей
рясе. Потом два польских крестьянина сели в тени у стены, достали из узелков
серый хлеб и чеснок и начали есть. У них были синие глаза и крепкие зубы.
     Мне стало скучно, и я осторожно вышел на улицу. Бабушка велела, чтобы в
монастыре я не разговаривал по-русски. От этого мне было страшно. По-польски
я знал всего несколько слов.
     Я  заблудился,  попал  в  узкий  проход между стенами.  Он  был вымощен
треснувшими плитами.  В  трещинах цвел подорожник. К стенам  были привинчены
чугунные  фонари. Их, должно  быть, давно  не зажигали --  в одном  фонаре я
разглядел птичье гнездо.
     Узкая калитка в стене была приоткрыта. Я заглянул в нее. Яблоневый сад,
весь в солнечных пятнах, спускался по склону холма. Я  осторожно вошел.  Сад
отцветал. Часто  падали  пожелтевшие лепестки.  Жидкий,  но мелодичный  звон
долетел с костельной колокольни.
     Под старой  яблоней  сидела  на траве молоденькая польская крестьянка и
кормила грудью  ребенка. Ребенок морщился  и хрипел. Рядом с  женщиной стоял
бледный, опухший крестьянский парень в новой фетровой шляпе.
     На шляпе  была нашита  синяя атласная лента и  за нее заткнуто павлинье
перо. Парень смотрел себе под ноги круглыми глазами и не шевелился.
     Низенький плешивый  монах  с садовыми ножницами в  руке  присел на  пне
против женщины. Он внимательно посмотрел на меня и сказал:
     -- Hex бендзи похвалены Езус Христус!
     -- На веки векув! -- ответил я так, как меня учила бабушка.
     Сердце у меня остановилось от страха.
     Монах отвернулся и снова стал слушать женщину. Пряди белых волос падали
ей на лицо. Она отбрасывала их нежной рукой и жалобно говорила:
     -- Как сыночку пошел пятый месяц, Михась застрелил аиста. Он принес его
в  нашу  халупку.  Я заплакала  и сказала: "Что  ты наделал, глупец!  Ты  же
знаешь, что за каждого убитого аиста бог отнимает у людей по одному ребенку.