Они  разрезали речную воду  на отдельные  могучие потоки.  С  этих  скал  мы
когда-то с отцом ловили усатых пескарей.
     Брегман остановил коней  около гребли, слез, поправил кнутовищем сбрую,
недоверчиво осмотрел  свой  экипаж и покачал головой.  Тогда  впервые ксендз
нарушил обет молчания.
     -- Езус-Мария! -- сказал он тихим голосом.-- Как же мы переедем?
     --  Э-э! --  ответил Брегман.-- Откуда я  знаю  как?  Сидите  спокойно.
Потому что кони уже трясутся.
     Гнедые лошади, задрав морды,  храпя,  вошли в  стремительную воду.  Она
ревела и сбивала  легкую  коляску к неогороженному краю гребли. Коляска  шла
боком,  косо, скрежетала  железными шинами. Лошади дрожали, упирались, почти
ложились на воду, чтобы она не сбила  их  с ног. Брегман вертел  кнутом  над
головой.
     Посередине гребли, где вода  шла  сильнее  всего и даже звенела, лошади
остановились. Пенистые водопады бились около их тонких ног. Брегман закричал
плачущим  голосом и  начал  немилосердно  хлестать лошадей. Они попятились и
сдвинули коляску к самому краю гребли.
     Тогда я  увидел дядю  Илько. Он  скакал  на серой лошади от  усадьбы  к
гребле. Он что-то кричал и размахивал над головой связкой тонкого каната.
     Он  въехал  на  греблю и  швырнул  Брегману  канат.  Брегман  торопливо
привязал   его   где-то   под   козлами,   и   трое  коней--двое  гнедых   и
серый--выволокли наконец коляску на остров.
     Ксендз  перекрестился широким католическим  крестом. Брегман  подмигнул
дяде Илько и сказал, что долго  еще люди  будут помнить такого балагулу, как
старый Брегман, а я спросил, как отец.
     --  Еще жив,-- ответил  Илько  и  поцеловал меня, исцарапав  бородой.--
Ждет. А где мама -- Мария Григорьевна?
     -- Я послал ей телеграмму в Москву. Должно быть, приедет завтра.
     Дядя Илько посмотрел на реку.
     -- Прибывает,-- сказал  он.-- Плохо, милый мой Костик.  Ну, может быть,
пронесет. Пойдемте!
     На  крыльце  нас  встретила  тетушка  Дозя,  вся  в  черном, с  сухими,
выплаканными глазами.
     В душных комнатах пахло мятой.  Я не сразу узнал отца в желтом старике,
заросшем серой щетиной. Отцу  было всего пятьдесят лет. Я  всегда помнил его
немного сутулым, но стройным,  изящным, темноволосым,  с необыкновенной  его
печальной улыбкой и серыми внимательными глазами.
     Сейчас он сидел в кресле, трудно дышал, смотрел не отрываясь на меня, и
по  сухой  его щеке  сползла слеза. Она застряла  в бороде,  и  тетушка Дозя
вытерла ее чистым платком.
     Отец не мог говорить. Он умирал от рака гортани.
     Всю  ночь  я просидел  около отца. Все спали.  Дождь  кончился.  Звезды
угрюмо  горели  за окнами. Все громче  шумела река.  Вода быстро подымалась.
Брегман с ксендзом не смогли переправиться обратно и застряли на острове.
     Среди  ночи отец зашевелился,  открыл глаза.  Я  наклонился к нему.  Он
попытался обнять меня за шею, но не смог и сказал свистящим шепотом:
     -- Боюсь... погубит тебя... бесхарактерность.
     -- Нет,-- тихо возразил я.-- Этого не будет.
     --  Маму  увидишь,--  прошептал  отец.-- Я  виноват перед ней...  Пусть
простит...
     Он замолчал и слабо стиснул мою руку.
     Я не понял тогда его слов, и только гораздо позже, через много лет, мне
стало ясно их  горькое значение. Также намного позже  я понял,  что мой отец
был по существу совсем не статистиком, а поэтом.
     На рассвете он умер,  но я не  сразу об этом догадался. Мне показалось,
что он спокойно уснул.
     На острове  у нас жил  старый дед Нечипор. Его позвали читать над отцом
псалтырь.
     Нечипор часто прерывал чтение, чтобы выйти в сени покурить махорку. Там
он  шепотом  рассказывал   мне   незамысловатые   истории,   потрясшие   его
воображение:
     о бутылке вина, выпитой им прошлым летом  в Белой Церкви, о том, что он
видел под  Плевной  самого  Скобелева так близко, "як до того плетня", и  об
удивительной американской веялке,  работающей от  громоотвода.  Дед  Нечипор
был, как говорили на острове, "легкий человек" -- враль и болтун.
     Он читал псалтырь весь  день  и всю следующую  ночь, отщипывая  черными
ногтями нагар  со  свечи,  засыпал  стоя,  всхрапывал  и,  очнувшись,  снова
бормотал невнятные молитвы.
     Ночью на  другом  берегу  реки  кто-то  начал махать фонарем и протяжно
кричать. Я вышел с дядей  Илько на берег. Река ревела. Вода шла через греблю
холодным водопадом. Ночь  стояла поздняя, глухая, ни  единой  звезды не было
над головой.  В лицо дуло дикой  свежестью разлива, оттаявшей  земли. И  все
время кто-то махал на том берегу фонарем  и кричал,  но  слов  за шумом реки
нельзя было разобрать.
     -- Должно  быть,  мама,--  сказал  я  дяде Илько.  Но он мне  ничего не
ответил.
     -- Пойдем,-- сказал он, помолчав.-- Холодно на берегу. Простудишься.
     Я не захотел  идти в дом. Дядя  Илько помолчал еще  немного и ушел, а я
стоял и смотрел на далекий фонарь.  Ветер дул все сильнее, качал тополя, нес
откуда-то сладковатый дым соломы.
     Утром отца хоронили.  Нечипор  и дядя Илько выкопали  могилу  в роще на
краю оврага.  Оттуда  были далеко  видны леса  за Росью и белесое мартовское
небо.
     Гроб вынесли из дома на широких вышитых  рушниках. Впереди шел  ксендз.