Чего только не пел дед! Чаще всего он пел любимую нашу песню:
     За свит всталы козаченьки
     В поход с полуночи.
     Заплакала Марусенька
     Свои ясны очи.
     А из  дедовских рассказов  нам  больше всего нравилась  история лирника
Остапа.
     Я не  знаю, видели ли вы когда-нибудь украинскую лиру.  Сейчас,  должно
быть, ее можно найти только в музее. Но в  те времена не только на базарах в
маленьких  городках,  но  и   на  улицах  самого   Киева  часто  встречались
слепцы-лирники.
     Они шли, держась за  плечо  босоногого маленького  поводыря в посконной
рубахе. В холщовой торбе у  них  за спиной были спрятаны  хлеб, лук,  соль в
чистой тряпочке,  а  на груди висела лира. Она напоминала скрипку, но  к ней
были приделаны рукоятка и деревянный стержень с колесиком.
     Лирник  вертел рукоятку, колесико  кружилось,  терлось о струны, и  они
жужжали  на  разные  лады, будто  вокруг  лирника  гудели, аккомпанируя ему,
добрые ручные шмели.
     Лирники  почти  никогда не пели.  Они говорили певучим речитативом свои
думки,   "псальмы"   и   песни.   Потом   замолкали,   долго  слушали,   как
жужжит-затихает  лира,  и,  глядя  перед  собой незрячими  глазами,  просили
милостыню.
     Просили они  ее совсем не так, как обыкновенные  нищие. Я  помню одного
лирника  в  городе  Черкассах.  "Киньте грошик,--  говорил  он,--  слепцу  и
хлопчику, потому что без того хлопчика слепец заплутается и не найдет дорогу
после своей кончины в божий рай".
     Я не  помню ни  одного базара,  где  бы  не  было  лирника.  Он  сидел,
прислонившись   к   пыльному  тополю.  Вокруг  него   теснились  и  вздыхали
жалостливые бабы, бросали в деревянную миску позеленевшие медяки.
     Представление о  лирниках  навсегда  связалось  у  меня  с  памятью  об
украинских  базарах  --  ранних  базарах,  когда роса еще блестит на  траве,
холодные  тени  лежат  поперек пыльных дорог  и  синеватый дым струится  над
землей, уже освещенной солнцем.
     Запотевшие кувшины --  глечики -- с ледяным молоком,  мокрые бархатцы в
ведрах с водой, гречишный мед в макитрах, горячие ватрушки с изюмом,  решета
с   вишнями,   запах  тарани,  ленивый  церковный   перезвон,  стремительные
перебранки баб-"цокотух", кружевные зонтики молодых провинциальных щеголих и
внезапный гром  медного  котла --  его тащил на  плечах какой-нибудь румын с
дикими  глазами. Все "дядьки" считали своей  обязанностью постучать по котлу
кнутовищем, попробовать, хороша ли румынская медь.
     Историю лирника Остапа я знал почти наизусть.
     -- Случилось то в  селе Замошье, под городом Васильковом,-- рассказывал
дед.--  Остап  был  в  том  селе  ковалем. Кузня  его стояла на  выезде  под
черными-пречерными  вербами по-над  самой  рекой. Не  знал  Остап неудачи --
ковал коней, гвозди, ковал оси для чумацких возов.
     Как-то к летнему вечеру раздувал  Остап угли в кузне, а на дворе прошла
в тот  час  гроза, раскидала  по  лужам  листья,  повалила  трухлявую вербу.
Раздувал  Остап  угли  и  вдруг  слышит  --   топают  ногами  горячие  кони,
останавливаются около  кузни. И чей-то  голос  -- женский,  молодой--  зовет
коваля.
     Вышел Остап и замер: у самых дверей кузни  пляшет черный конь, а на нем
женщина небесной красоты, в длинном бархатном платье, с хлыстом, с вуалькой.
Глаза ее смеются из-под  вуальки. И зубы смеются. А бархат на платье мягкий,
синий, и блыскавятся на нем капли -- падают  после дождя с черных верб на ту
женщину. И  рядом с  ней  на другом  коне  --  молодой  офицер. В ту  пору в
Василькове стоял полк улан.
     "Коваль,  голубчик,--  говорит  женщина,--  подкуй  мне  коня, потеряла
подкову. Очень скользкая дорога после грозы".
     Женщина сошла с седла, села на колоду, а Остап начал ковать  коня. Кует
и все поглядывает на  женщину, а она вдруг сделалась такая смутная, откинула
вуаль и тоже смотрит на Остапа.
     "Не встречал  я вас до сей  поры,-- говорит ей Остап.-- Не из наших вы,
мабуть, мест?"
     "Я из Петербурга,-- отвечает женщина.-- Очень хорошо ты куешь".
     "Что подковы! -- говорит ей тихо Остап.-- Пустое дело! Я  для  вас могу
сковать из железа такую вещь, что нету ее ни у одной царицы на свете".
     "Какую же это вещь?" -- спрашивает женщина.
     "Что  хотите.  Вот, к примеру,  я  могу  сковать  самую  тонкую розу  с
листьями и шипами".
     "Хорошо!--  так  же тихо отвечает  женщина.--Спасибо, коваль.  Я за ней
через неделю приеду".
     Остап  помог  ей сесть в седло. Она додала ему руку в  перчатке,  чтобы
опереться, и Остап не удержался -- жарко прильнул  к той руке. Но не  успела
она отдернуть руку, как офицер ударил Остапа наотмашь хлыстом поперек лица и
крикнул: "Знай свое место, мужик!"
     Кони взвились,  поскакали.  Остап схватил молот, чтобы  кинуть  в  того
офицера. Но не сдюжил.  Ничего  не  видит  кругом,  кровь  по  лицу  льется.
Повредил ему офицер один глаз.
     Однако перемогся Остап,  шесть дней работал и сковал розу.  Смотрели ее
разные  люди,  говорили, что  такой работы не  было,  должно  быть,  даже  в
итальянской земле.
     А  на седьмой  день ночью кто-то  тихо подъехал к кузне, сошел с  коня,
привязал его к пряслу.
     Остап боялся выйти, показать свое лицо,-- закрыл руками глаза и ждал.