И  слышит легкие шаги и дыхание, и чьи-то теплые руки  обнимают  его, и
падает ему на плечо одна-единственная ее слеза.
     "Знаю, все знаю,-- говорит женщина,-- Сердце  у меня  изболелось за эти
дни.. Прости, Остап. Из-за меня случилась твоя великая беда. Я прогнала его,
моего жениха, и уезжаю теперь в Петербург".
     "Зачем?" -- спрашивает Остап тихо.
     "Милый  мой,  сердце мое,-- говорит женщина,--  все равно не дадут  нам
люди счастья".
     "Ваша воля,-- отвечает Остап.--  Я  простой человек, коваль.  Мне о вас
думать -- и то радость".
     Взяла женщина розу, поцеловала Остапа и уехала  шагом. А Остап вышел на
порог,  глядел ей вслед,  слушал.  Два раза останавливала  женщина коня. Два
раза  хотела вернуться. Но не вернулась.  Звезды играли над ярами, падали  в
степь, будто само небо плакало над их любовью. Так-то, хлопчик!
     В этом месте дед  всегда замолкал. Я сидел, боясь пошевелиться. Потом я
спрашивал шепотом:
     -- Так они и не виделись больше?
     -- Нет,-- отвечал дед.-- Это верно, не виделись. Остап начал  слепнуть.
Надумал он дойти тогда  до Петербурга, чтобы увидеть ту женщину, пока он еще
не совсем ослеп.  Дошел он до царской  столицы и  узнал,  что она  умерла,--
мабуть, не выдержала разлуки. Нашел Остап на кладбище
     -ее могилу из белого мрамора-камня, глянул,  и  сердце у него сорвалось
-- на камне лежала его  железная  роза. Завещала та женщина положить розу на
ее могилу. Навеки. А  Остап начал лирничать и, мабуть, так и помер на  шляху
или на базаре под возом. Аминь!
     Косматый пес Рябчик с репьями на  морде громко зевал, слушая  дедовский
рассказ. Я  толкал его от негодования в бок,  но Рябчик ничуть не обижался и
лез ко мне ласкаться, высунув горячий язык.
     В  пасти  у Рябчика  торчали  обломки  зубов. Прошлой  осенью, когда мы
уезжали из Городища, он  вцепился  в колесо -- хотел остановить коляску -- и
поломал зубы.
     Ах,   дед  Максим  Григорьевич!  Ему   я  отчасти   обязан   чрезмерной
впечатлительностью  и  романтизмом.  Они  превратили  мою  молодость  в  ряд
столкновений  с  действительностью. Я страдал от этого, но все  же знал, что
дед прав и что жизнь, созданная из трезвости и благоразумия,  может  быть, и
хороша,  но  тягостна  для  меня  и  бесплодна.  "На всякого человека,-- как
говаривал дед,-- другая пропорция".
     Может быть,  поэтому дед и  не уживался  с бабкой. Вернее,  прятался от
нее. Ее турецкая кровь  не дала  ей ни одной  привлекательной  черты,  кроме
красивой, но грозной наружности.
     Бабка  была деспотична, придирчива. Она  выкуривала в  день  не  меньше
фунта крепчайшего  черного  табака. Курила  она  его в  коротких раскаленных
трубках. Она
     ведала хозяйством. Ее черный глаз замечал малейший непорядок в доме.
     По  праздникам  она  надевала  атласное  платье,  отороченное   черными
кружевами,  выходила  из  дому,  садилась  на  завалинку,  дымила трубкой  и
смотрела на быструю реку Рось.  Изредка она громко смеялась своим мыслям, но
никто не решался спросить ее, чему она смеется.
     Единственной вещью, которая немного примиряла нас с бабкой, был твердый
розовый брусок, похожий на мыло. Он  был спрятан у нее в комоде. Она изредка
вынимала его и с гордостью давала нам нюхать. Брусок издавал тончайший запах
роз.
     Отец рассказал мне, что долина вокруг Казанлыка -- родного города бабки
-- называется  Долиной роз, что там добывают розовое масло и чудесный брусок
-- это какой-то состав, пропитанный этим маслом.
     Долина роз! Самые эти  слова  меня волновали. Я не понимал, как в таких
поэтических местах  мог появиться человек  с такой суровой душой, как у моей
бабки.

Караси

     Сейчас, задержавшись  в Городище  после смерти отца, я вспомнил  раннее
свое детство, то время, когда мы,  веселые  и счастливые, приезжали сюда  на
лето из Киева. Тогда отец  и  мать  были еще  молоды и еще не  умерли дед  и
турчанка-бабка.  Тогда и я был  еще совсем маленьким  мальчиком и  выдумывал
всякие небылицы.
     Поезд из Киева приходил в Белую Церковь вечером. Отец тотчас нанимал на
вокзальной площади крикливых извозчиков.
     В  Городище мы добирались ночью.  Сквозь дремоту  я слышал  надоедливое
дребезжание рессоры,  потом  шум воды  около  мельницы,  лай собак.  Фыркали
лошади и скрипели плетни. Ночь сияла незакатными звездами. Из сырой  темноты
тянуло бурьяном.
     Тетушка   Дозя  вносила  меня,   сонного,  в  теплую   хату,  устланную
разноцветными  половиками.  В хате  пахло  топленым  молоком. Я открывал  на
минуту глаза и видел около своего лица пышную вышивку на белоснежных рукавах
тетушки Дози.
     Утром я  просыпался от жаркого солнца, бившего в белые стены. Красные и
желтые  мальвы-монашки  покачивались  за  открытым  окном.   Вместе  с  ними
заглядывал в  комнату  цветок настурции; в  нем  сидела  мохнатая  пчела. Я,
замерев, следил, как она сердито пятится и выбирается  из тесного цветка. По
потолку без конца бежали светлые струи, легкие волны -- отражения реки. Река
шумела тут же, рядом.
     Потом я слышал, как насмешливый дядя Илько говорил кому-то:
     -- Ну конечно,  солнце не  успело пригреть,  а уже появилась процессия!
Дозя, ставь на стол вишневку и пироги!
     Я вскакивал, подбегал босиком  к  окну и видел процессию: с того берега
по гребле, постукивая суковатыми  посохами, медленно  надвигались на усадьбу
старики  в   больших   соломенных  шляпах  --   брылях.  Медали  бренчали  и
поблескивали на их коричневых свитках.