Отец бесшумно закидывал удочки и закуривал. Табачный дым плыл над водой
и запутывался среди прибрежных веток.
     Я  набирал в ведро  воды  из пруда, бросал в  эту  воду траву  и  ждал.
Красные  поплавки  неподвижно  стояли  в  воде. Потом  один  из  них начинал
вздрагивать,  пускал легкие круги, внезапно нырял или быстро плыл в сторону.
Отец подсекал, леска натягивалась,  ореховое  удилище  сгибалось в дугу, и в
тумане  над  прудом начиналось бульканье,  плеск,  возня.  Вода разбегалась,
качая кувшинки, торопливо удирали во все стороны  жуки-водомеры, и наконец в
загадочной глубине  появлялся бьющийся золотой блеск. Нельзя было разобрать,
что это  такое, пока отец не выволакивал  на примятую траву тяжелого карася.
Он  лежал  на  боку,  отдувался  и  шевелил  плавниками.  От его  чешуи  шел
удивительный запах подводного царства.
     Я пускал карася в ведро. Он  ворочался там среди травы, неожиданно  бил
хвостом и обдавал меня брызгами.  Я слизывал эти брызги со своих губ, и  мне
очень хотелось напиться из ведра, но отец не позволял этого.
     Мне  казалось, что вода в ведре с карасем и травой должна быть такой же
душистой и вкусной, как вода грозовых дождей. Мы, мальчишки, жадно пили ее и
верили, что от этого человек  будет жить до ста двадцати лет. Так по крайней
мере уверял Нечипор.

Плеврит

     Грозы в Городище бывали часто. Они начинались на Ивана Купала и длились
весь  июль, обкладывали  остров  разноцветными  громадами  туч,  блистали  и
гремели, сотрясая наш дом, и пугали до обморока тетушку Дозю.
     С этими грозами  связано  воспоминание о моей первой детской любви. Мне
было тогда девять лет.
     В день Ивана Купала девушки из Пилипчи приходили нарядной стайкой к нам
на остров, чтобы пускать по реке  венки. Они плели венки из полевых  цветов.
Внутрь каждого венка они вставляли крестовину  из щепочек и прилепляли к ней
восковой огарок. В сумерки девушки зажигали огарки и пускали венки по реке.
     Девушки   гадали,--   чья  свеча  заплывет  дальше,  та  девушка  будет
счастливее  всех. Но  самыми счастливыми считались те,  чей венок  попадал в
водоворот и медленно кружился над омутом. Омут был под крутояром. Там всегда
стояло  затишье, свечи горели на  таких венках очень  ярко, и даже  с берега
было слышно, как трещат их фитили.
     И взрослые, и мы,  дети, очень  любили эти венки на Ивана  Купала. Один
Нечипор пренебрежительно крякал и говорил:
     -- Глупство! Нема в тех венках ниякой рации!
     С девушками приходила Ганна, моя троюродная сестра. Ей было шестнадцать
лет. В рыжеватые пышные косы она вплетала оранжевые и черные ленты. На шее у
нее  висело тусклое  коралловое монисто.  Глаза  у Ганны  были  зеленоватые,
блестящие. Каждый раз, когда Ганна улыбалась, она  опускала глаза и подымала
их уже  не скоро,  будто ей было  тяжело  их поднять.  Со щек ее  не  сходил
горячий румянец.
     Я  слышал, как мама и тетушка Дозя жалели Ганну за что-то. Мне хотелось
узнать, что они говорят, но они всегда замолкали, как только я подходил.
     На Ивана Купала меня  отпустили с Ганной  на реку к девушкам. По дороге
Ганна спросила:
     -- Кем же ты будешь, Костик, когда вырастешь большой?
     -- Моряком,-- ответил я.
     --  Не надо,-- сказала Ганна.--  Моряки  тонут в пучине.  Кто-нибудь да
проплачет по тебе ясные свои очи.
     Я  не  обратил внимания на слова Ганны. Я держал ее за  горячую смуглую
руку и рассказывал о своей первой поездке к морю.
     Ранней  весной  отец ездил на три дня в  командировку в  Новороссийск и
взял  меня с собой. Море появилось  вдали,  как  синяя стена. Я долго не мог
понять, что это такое.  Потом я увидел зеленую бухту, маяк, услышал шум волн
у мола, и море вошло в меня,  как входит в память великолепный, но не  очень
ясный сон.
     На рейде  стояли  черные броненосцы с желтыми  трубами  --  "Двенадцать
апостолов"  и "Три святителя". Мы  ездили  с  отцом  на  эти  корабли.  Меня
поразили загорелые офицеры в белых кителях с золотыми кортиками, маслянистое
тепло машинных отделений. Но больше всего удивил  меня отец. Я таким никогда
его  не видел.  Он смеялся, шутил, оживленно  говорил с  офицерами.  Мы даже
зашли в каюту к одному корабельному механику. Отец пил с ним "коньяк и курил
турецкие папиросы из розовой бумаги с золотыми арабскими буквами.
     Ганна слушала, опустив глаза. Мне стало почему-то  жаль ее, и я сказал,
что когда сделаюсь моряком, то непременно возьму ее к себе на корабль.
     -- Кем же ты меня возьмешь? -- спросила Ганна.-- Стряпкой? Или прачкой?
     -- Нет! -- ответил я, загорясь мальчишеским воодушевлением.-- Ты будешь
моей женой.
     Ганна остановилась и строго посмотрела мне в глаза.
     -- Побожись! -- прошептала она.-- Поклянись сердцем матери!
     -- Клянусь! -- ответил я, не  задумываясь. Ганна улыбнулась,  зрачки ее
сделались зелеными, как морская вода,  и она крепко поцеловала меня в глаза.
Я почувствовал жар ее рдеющих губ. Всю остальную дорогу до реки мы молчали.
     Свеча Ганны погасла  первой.  Из-за леса графини  Браницкой  подымалась
дымная  туча.  Но  мы,  увлеченные венками,  ее не заметили, пока не  ударил
ветер, не засвистели, нагибаясь к земле, ракиты и не  хлестнула, взорвавшись
ослепительным громом, первая молния.