Девушки с  визгом бросились под деревья. Ганна сорвала  с  плеч платок,
обвязала им меня, схватила за руку, и мы побежали.
     Она тащила меня, ливень настигал нас, и я знал, что до дому мы добежать
все равно не успеем.
     Ливень догнал нас невдалеке от дедовского шалаша. До шалаша мы добежали
промокшие насквозь. Деда на пасеке не было.
     -  Мы  сидели  в шалаше, прижавшись друг к  другу. Ганна растирала  мои
руки. От нее пахло мокрым ситцем. Она все время испуганно спрашивала:
     -- Тебе холодно? Ой, заболеешь ты, что я тогда буду делать?
     Я  дрожал.  Мне  было  действительно  очень  холодно.  В  глазах  Ганны
сменялись страх, отчаяние, любовь;
     Потом она схватилась за горло и закашлялась. Я видел, как билась  жилка
на ее нежной и чистой  шее. Я обнял  Ганну  и  прижался головой к ее мокрому
плечу. Мне захотелось, чтобы у меня была такая молодая и добрая мама.
     -- Что ты? -- растерянно  спрашивала Ганна,  не  переставая  кашлять, и
гладила меня по голове.-- Что ты? Ты не бойся... Нас громом не убьет. Я же с
тобой. Не бойся.
     Потом она слегка оттолкнула меня, прижала ко рту  рукав рубахи, вышитой
красными дубовыми  листьями, и рядом с ними по полотну расползлось маленькое
кровавое пятно, похожее на вышитый дубовый листок.
     -- Не надо мне твоей клятвы! --прошептала Ганна, виновато взглянула  на
меня исподлобья и усмехнулась.-- Это я пошутила.
     Гром  гремел уже за краем  огромной земли. Ливень прошел. Только шумели
по деревьям частые капли.

     Ночью  у  меня  начался  жар. Через  день  приехал  из Белой  Церкви на
велосипеде  молодой  доктор  Напельбаум осмотрел меня и  нашел, что  у  меня
плеврит.
     От нас Напельбаум ходил в Пилипчу к Ганне, вернулся и сказал в соседней
комнате моей матери тихим голосом:
     -- У нее,  Мария  Григорьевна, скоротечная чахотка. Она не  доживет  до
весны.
     Я заплакал, позвал маму,  обнял ее и заметил, что у мамы  на шее бьется
такая  же нежная жилка, как и у  Ганны. Тогда я заплакал сильнее и долго  не
мог остановиться, а мама гладила меня по голове и говорила:
     -- Что ты? Я же с тобой. Не бойся. Я выздоровел, а  Ганна умерла зимой,
в  феврале. На следующее лето  я пошел с мамой  на  ее  могилу и положил  на
зеленый маленький  холмик цветы  ромашки, перевязанные черной лентой.  Такие
цветы Ганна вплетала в свои косы. И мне было почему-то неловко, что рядом со
мной стоит мама с красным зонтиком от солнца и что я пришел к Ганне не один.

Поездка в Ченстохов

     В Черкассах, на Днепре, жила другая моя  бабушка ---Викентия  Ивановна,
высокая старуха полька.
     У  нее  было  много  дочерей,  моих  тетушек.  Одна  из  этих  тетушек,
Евфросиния  Григорьевна,  была  начальницей  женской  гимназии в  Черкассах.
Бабушка жила у этой тетушки в большом деревянном доме.
     Викентия Ивановна всегда ходила в  трауре и черной наколке. Впервые она
надела траур после разгрома польского восстания в 1863 году и с  тех  пор ни
разу его не снимала. Мы были уверены, что во время восстания у бабушки убили
жениха -- какого-нибудь  гордого польского мятеж-пика, совсем не похожего на
угрюмого  бабушкиного  мужа,  а  моего  деда -- бывшего  нотариуса в  городе
Черкассах.
     Деда  я  помню  плохо.  Он  жил  в  маленьком  мезонине и  редко оттуда
спускался. Бабушка поселила его отдельно от всех из-за  невыносимой  страсти
деда к курению.
     Изредка мы пробирались  к нему в комнату, горькую и мутную от  дыма. На
столе горами лежал табак, высыпанный из коробок. Дед, сидя в кресле, набивал
трясущимися жилистыми руками папиросу за папиросой.
     С  нами он не  разговаривал,  только взъерошивал тяжелой рукой волосы у
нас на затылке и дарил лиловую глянцевую бумагу из табачных коробок.
     Мы  часто  приезжали из  Киева  погостить  к  Викентии Ивановне.  У нее
существовал твердый порядок. Каждую  весну  великим  постом  она  ездила  на
богомолье по католическим святым местам в Варшаву, Вильно или Ченстохов.
     Но иногда ей приходило  в  голову  посетить православные святыни, и она
уезжала в Троице-Сергиевскую лавру или в Почаев.
     Все ее дочери и сыновья  посмеивались над этим и говорили, что если так
пойдет  дальше, то Викентия  Ивановна  начнет навещать знаменитых  еврейских
цадиков и закончит свои дни паломничеством в Мекку к гробу Магомета.
     Самое  крупное  столкновение  между бабушкой  и отцом  произошло, когда
бабушка воспользовалась тем, что отец уехал в Вену на конгресс  статистиков,
и взяла меня с собой в одно из религиозных путешествий. Я  был счастлив этим
и не понимал негодования отца. Мне было тогда восемь лет.
     Я помню прозрачную виленскую весну и каплицу Острая Брама, куда бабушка
ходила к причастию.
     Весь  город был  в зеленоватом и  золотистом блеске первых  листьев.  В
полдень на Замковой горе стреляла пушка времен Наполеона.
     Бабушка была очень начитанная женщина. Она без конца мне все объясняла.
     Религиозность  удивительно  уживалась  в  ней с передовыми  идеями. Она
увлекалась Герценом и одновременно  Генрихом Сенкевичем. Портреты Пушкина  и
Мицкевича  всегда  висели в  ее комнате рядом  с иконой Ченстоховской божьей
матери. В  революцию 1905 года она прятала у себя революционеров-студентов и
евреев во время погромов.