1

   Константин Паустовский.
   Книга о жизни.

   Далекие годы
   Повесть о жизни.
   Начало неведомого века
   Время больших ожиданий


   Константин Паустовский.
   Книга о жизни. Далекие годы


     Обращение изготовителя файла к читателям

     Это первая  из шести автобиографических  книг, вместе  составляющих
"Повесть о жизни" Константина Георгиевича Паустовского.
     Если есть  поправки,  замечания, а  главное --  соображения, следует ли
вообще переводить в электронную форму все  шесть книг -- прошу обращаться на
мой е-мейл: vvoblin@hotmail.com
     Не забудьте в сабже (subject, "тема письма") написать слово  Paustowsky
непременно латинскими буквами: кириллица  в  сабже, как правило, искажается.
Письма от незнакомцев с непонятным сабжем я удаляю не читая.

     Если  вздумаете  печатать  --  не  забудьте  сравнить  формат  страницы
(File->Page Setup)  с  форматом Ваших листов бумаги  и,  при  необходимости,
привести в соответствие.

     Желаю приятного и полезного чтения.
     Vladimir Voblin



НЕСКОЛЬКО СЛОВ

     Недавно я перелистывал собрание сочинений Томаса Манна и в одной из его
статей о писательском труде прочел такие слова:
     "Нам кажется, что мы выражаем только себя, говорим только о себе, и вот
оказывается, что из глубокой связи,  из инстинктивной общности с окружающим,
мы  создали  нечто  сверхличное...  Вот  это сверхличное и есть  лучшее, что
содержится в нашем творчестве".
     Эти   слова   следовало   бы    поставить   эпиграфом   к   большинству
автобиографических книг.
     Писатель, выражая себя, тем самым выражает и свою эпоху. Это -- простой
и неопровержимый закон.
     В книге помещено шесть автобиографических повестей:
     "Далекие годы", "Беспокойная юность", "Начало неведомого века",  "Время
больших ожиданий", "Бросок  на юг" и "Книга скитаний". Все они связаны общим
героем и общностью времени. Повести эти относятся к последним годам XIX века
и к первым десятилетиям века нынешнего.
     Для  всех  книг, в  особенности  для книг автобиографических, есть одно
святое  правило -- их следует писать  только до тех  пор, пока  автор  может
говорить правду.
     По  существу  творчество  каждого писателя  есть вместе  с  тем  и  его
автобиография, в той  или  иной мере  преображенная воображением. Так бывает
почти всегда.
     Итак,  написано  шесть  автобиографических  книг.  Впереди я  вижу  еще
несколько книг такого же рода, но удастся ли их написать -- неизвестно.
     Я хочу закончить это маленькое  введение одной мыслью, которая давно не
дает мне покоя.
     Кроме подлинной  своей биографии, где все послушно  действительности, я
хочу  написать   и   вторую   свою  автобиографию,  которую   можно  назвать
вымышленной.  В  этой  вымышленной автобиографии я  бы изобразил свою  жизнь
среди тех удивительных  событий и людей, о  которых я постоянно и безуспешно
мечтал.
     Но независимо от того, что  мне удастся написать в  будущем, я бы хотел
сейчас,  чтобы  читатели этих  шести  повестей  испытали бы  то же  чувство,
которое   владело  мной   на  протяжении   всех   прожитых  лет,--   чувство
значительности  нашего человеческого существования  и  глубокого  очарования
жизни.
     К. ПАУСТОВСКИЙ



КНИГА ПЕРВАЯ

Далекие годы


                          Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
                                           Сергей Есенин

Смерть отца

     Я  был гимназистом  последнего  класса киевской  гимназии, когда пришла
телеграмма, что в усадьбе Городище, около Белой Церкви, умирает мой отец.
     На следующий день я приехал  в Белую Церковь и остановился у старинного
приятеля   отца,   начальника   почтовой   конторы   Феоктистова.   Это  был
длиннобородый  близорукий  старик  в   толстых  очках,  в  потертой  тужурке
почтового ведомства со скрещенными медными рожками и молниями на петлицах.
     Кончался март. Моросил дождь. Голые тополя стояли в тумане.
     Феоктистов  рассказал мне, что ночью  прошел  лед на  бурной реке Рось.
Усадьба, где  умирал отец, стояла  на острове  среди этой  реки, в  двадцати
верстах  от  Белой  Церкви.  В  усадьбу вела через реку  каменная плотина --
гребля.
     Полая  вода  идет сейчас  через  греблю  валом, и  никто,  конечно,  не
согласится переправить  меня на остров,  даже  самый  отчаянный балагула  --
извозчик.
     Феоктистов долго  соображал, кто же из белоцерковских  извозчиков самый
отчаянный.  В  полутемной  гостиной   дочь  Феоктистова,  гимназистка  Зина,
старательно играла на  рояле. От музыки дрожали листья фикусов. Я смотрел на
бледный, выжатый ломтик лимона на блюдечке и молчал.
     --  Ну  что ж,  позовем  Брегмана,  отпетого старика,--  решил  наконец
Феоктистов.-- Ему сам черт не брат.
     Вскоре  в  кабинет  Феоктистова, заваленный томами  "Нивы"  в тисненных
золотом переплетах, вошел извозчик Брегман -- "самый отпетый старик" в Белой
Церкви. Это  был плотный карлик-еврей с редкой бородкой и голубыми кошачьими
глазами.  Обветренные  его щечки краснели,  как  райские яблоки. Он вертел в
руке маленький кнут и насмешливо слушал Феоктистова.
     --  Ой, несчастье! --  сказал  он наконец фальцетом.-- Ой,  беда,  пане
Феоктистов!  У меня файтон легкий,  а кони  слабые. Цыганские  кони!  Они не
перетянут нас через греблю. Утопятся  и кони, и файтон, и молодой человек, и
старый  балагула.  И  никто даже не  напечатает про эту  смерть  в "Киевской
мысли". Вот что мне невыносимо, пане  Феоктистов. А поехать, конечно, можно.